Вадим и Глеб Самойловы. Братство рока

Cosmopolitan-Урал. Июнь 2003 г.

Сочинять зловещие и красивые сказки – это по их части. Клоуны-мученики и сердца с каменным дном – действующие лица и атрибуты их пронзительно-нервных песен. Выросшие на мрачных текстах немецких романтиков, они стали самой молодой легендой российского рока. Большую часть нынешнего года Вадим и Глеб Самойловы проводят в залах с неизменными аншлагами – во всероссийском туре к пятнадцатилетию группы “Агата Кристи”.

ВАДИМ

Можно парой слов обозначить разницу между братьями Самойловыми?

Глеб, безусловно, поэт и лирик. Во мне больше физики. Это нормальное взаимодополнение, я думаю, иначе мы не смогли бы столько лет в одном коллективе прожить.

Ты помнишь, когда первый раз в своей жизни увидел Глеба?

Конечно: в окне родильного дома! Как и полагается, стоя рядом с папой и размахивая цветочками. Нам показали его из окна, маленького и уже орущего.

Вы ладили между собой в детстве?

Мы дружно жили. Хотя я больше, чем детство, помню мое взросление и его детство-отрочество, его победы и впечатления от жизни, мои… Мы параллельно развивались, делились всем. Было время, пока я в институт не поступил, слушали и смотрели одно и то же. А читать, как Глебка, запоем, я не научился. Есть книги, которые цепляют сразу, тогда я их читаю от корки до корки, и они становятся любимыми.

Что для тебя брат? Опора? Друг?

Я, наверное, очень серьезную вещь скажу, но… Порву любого за него. Он действительно настоящий друг для меня. То, что мы братья – это из разряда таких обязательных вещей, как семья, мама. Но мне еще очень хочется с ним делиться всем, что происходит. И, как это ни парадоксально, с нами случаются похожие события, мы словно закодированы каким-то образом.

Какие у тебя отношения с дочкой?

Когда у меня папа с мамой разводились, я поклялся, что у моего ребенка будут и папа, и мама. Но судьба подкидывает нам испытания, с которыми мы не всегда справляемся, говорят же, не зарекайся… Чего бы там ни писали обо мне, какие бы слухи ни ходили, для ребенка папа всегда один, папа всегда хороший.

Должны ли родители что-нибудь особое делать для своих детей?

Хочется все самое теплое и лучшее из себя достать и оставить дочке. Элемент умиления, конечно, присутствует. (Улыбается.) Когда слышу “папулечка”, становлюсь как размазня такая, как кот на батарее растекаюсь… Я считаю, что весь запас любви, который в человеке есть, должен быть ребенку предоставлен. Потому что любовь к женщине – это одно, а к ребенку – совсем другое. Именно эта любовь движет Солнце, потому что ребенок – продолжение тебя. Когда говорят “папины деньги”, имея в виду Алсу, Губина, Линду… Да слава Богу, что папа помог! Я совершенно спокойно к этому отношусь. Я далеко не все еще сделал для дочки и надеюсь, что у меня получится все, что я хочу сделать.

Любовь к ребенку – это любовь-забота. А к женщине?

Я бы сказал, озарение. Ищешь, как ни банально звучит, половину свою, человека, с которым все совпадает. В течение жизни мне, наверное, повезло, или не повезло, уж не знаю, как говорить об этом, я встречал нескольких женщин, с которыми совпадений было все больше и больше. И сейчас я встретил человека, с которым совпадает вообще все. Это, наверное, самое большое счастье, очищение души какое-то, встряска сильнейшая.

Тебе часто встречаются хорошие люди?

Мне как-то Костя Кинчев сказал, что Бог чудеса рассыпает везде и нужно быть готовым увидеть эти искорки. В этом смысле мне в последнее время встречаются на пути сплошь хорошие люди. Может быть, это оттого, что обжигался много раз и интуитивно отсеиваю общение с кем-то. Я помню о том, что есть много людей, которые хотят мною гордиться: друзья, знакомые, коллеги, компаньоны, дочка, супруга, много людей.

А где же мама среди перечисленных?

Мама — отдельно стоящий человек, ей пришлось очень нелегко с нами. Живет три жизни одновременно: свою, мою и Глебкину. Не представляю, как она это выносит все. Мы всегда к ней хорошо относились, но сейчас мы с Глебом доросли уже, видимо, чтобы заботиться о нашей мамочке по-настоящему. Мы этого очень хотим.

Что заставило “Агату Кристи” уехать в Москву?

Нужно было ехать, чтобы пробиться. Тогда не было развитого шоу-бизнеса. В отличие от ЧАЙФа, нам не повезло с человеком, который бы в Москве нашими делами занимался, и нам пришлось делать все самим. Хотя я искренне до сих пор удивляюсь, почему бизнесмены талантливейшего уральского региона не могут допетрить, что у них из рук уходит куча молодых интересных групп? “Сахара” уехала, “Москва-Луна” и “Смысловые галлюцинации” живут тут, но клипы снимают тоже в столице. А ведь у нас великолепная база для съемок, неужели лень подумать чуть-чуть? Здесь все очень обособленные, товарищи с ограниченной ответственностью такие… Я этого от души не понимаю.

Ты будто бы уговариваешь не уезжать в столицу…

Мне кажется, самое больное для человека – оторванность от корней. Нельзя человека выдергивать, не все это выдерживают. Мне, чтобы Родину свою представить, нужно представить расстояние в 2000 км, Асбест, Свердловск и Москву. Я завидую Косте Кинчеву, когда он мне показывает школу, где он учился, дом, где у бабушки жил, огород, из которого воровал что-то… Человек так и должен жить, его опасно раздергивать. Хотя, если б у нас не было этой оторванности, то и надрыва бы такого в песнях не было.

Тяжелый и больной вопрос. Был бы, думаю, интимным, если бы не масштабы распространения наркотиков в нашей стране…

Упаси вас бог даже попробовать. Я видел людей с огромной силой воли, которые просто ломались под их действием. “Я только попробую, есть люди, которые пробовали, и у них получилось бросить”, — это самый большой обман. Выживают единицы. Это огромный, совершенно дьявольский мир, который засасывает, подменяя вашу жизнь собой. И это происходит очень незаметно. Вы теряете ВСЕ, начиная с личности и заканчивая теми, кто вас любит. И даже самых любимых людей, которые останутся с вами, вы будете мучить до последнего. А заканчивается это все либо тюрьмой, либо могилой.

Бывает, что люди судят о других по себе…

Я научился не поддаваться. У меня было две победы. Я научился говорить “нет” и отстаивать то, что у меня есть внутри. Или резко, или демократично. Включая драки.

И давно ты последний раз дрался?

Полгода назад в Ханты-Мансийске.

?!..

Нас с братом в присутственном месте сильно пьяный очень известный молодой актер назвал нехорошим словом. Я предупредил, что по лицу его бить не буду, потому что он им работает, и предложил извиниться, пока считаю до трех. Не извинился – получил. А, нет, это был не последний раз! На концерте в Горбушке поддал фотографу, который продавал пиратские фотографии выступавшего коллектива. К пиратству отношусь очень плохо. Еще с времен нашего концерта в “Космосе”, когда фотограф предложил посниматься, а на следующий день, на втором нашем концерте, продавал эти фотографии. Никому, кто занимается пиратством, не советую встречаться со мной. Сколько бы вас там ни было, хоть первому из толпы, но зубы все выбью.

В детстве не нахулиганились?

В детстве мы не были хулиганами. Сейчас вот наверстываем. (Смеется.) Мы в детстве такие были… жили рассветами красивыми, закатами… У нас квартира была одной стороной на Восток, другой на Запад. Мы зависали между сказками, читали книжки, слушали песенки, жили, скорее, внутренним миром. И благодарны родителям, что они нам дали такую возможность. Первые подарки мы купили такие: пластинку Окуджавы маме, Высоцкого – отцу. Родители – инженер и врач – не имели отношения к творческой среде, тем не менее, у нас дома всегда собирались посиделки, разговаривали, пели про виноградную косточку, это было так проникновенно… Или когда папа подпевал “кавалергарда век недолог”, это меня вставляло, честно говоря.

Кем бы ты хотел остаться в Книге Вечности, если такая была бы?

Все-таки, да простят меня все любящие меня и все, кого я люблю, пусть там будет написано “Самойлов Вадим, “Агата Кристи”.


ГЛЕБ


Какое твое первое воспоминание о Вадиме?

Очень хорошо помню, как Вадику копили на джинсы. Так долго копили, так все переживали, и когда Вадику джинсы эти все-таки купили, я так гордился, как будто их купили мне. С тех пор так и продолжается: когда Вадик напишет что-нибудь хорошее, я радуюсь, как будто это я сам сделал. Как бы мы ни ссорились, каких бы обид между нами ни было, гордость друг за друга – она выше всего. Еще он возил меня в детский садик на санках.

Брат в твоей жизни – поддержка, опора, что-то еще?

Это данность. Субъективная реальность, данная мне в ощущение. (Смеется.) У нас всегда была большая семья – папа, мама, Вадик, я, бабушка с нами. Я и не представляю себе другого. Это надо у Вадика спросить, может быть, он помнит, как прожил шесть лет без меня.
(Вадим, улыбаясь: “Скучал ужасно!”)

Он помнит, как увидел тебя в роддоме…

А, я знаю эту историю! И знаю, как имя он мне выбрал.

Расскажи!

Вадик категорически настаивал, чтобы меня назвали Пупсиком. Папа предложил назвать меня Глебом, что, кстати, соответствует православному календарю. В результате кидали жребий. Побросали в шапку бумажки с именами, шапку доверили держать папе. Вынули бумажку с именем Глеб. Потом выяснилось, что так было написано на всех бумажках. Папа был хитер. Зато правильное имя дал. А так был бы я Пупсиком.

Отличное имя для рок-звезды!

Да, Вадим и Пупсик Самойловы – легенды русского рока!

Не тяжело? В таком возрасте – и легенда?

Непонятно. Легенда подразумевает под собой то, что уже в прошлом, понимаешь? Грустно называться легендой в 32 года. С другой стороны, в этом возрасте можно многое начать заново, понимаешь? И жизнь новую, и любовь, и пить бросить — все можно. И на сцене чувствовать себя еще лучше, чем в 17 лет.

Что ты начал нового в 32 года?

Я начал писать песни, которые не писал с 30. За два года не написал ни одной песни. Последняя была для Сережи Бодрова к “Сестрам”.

С чем связано такое долгое молчание?

Прежде всего – со смертью Саши. (Александр Козлов, барабанщик “Агаты Кристи”. – Прим. ред.) С опустошением внутри. Сашина смерть словно подвела черту. Потом, болезненное очень расставание с семьей. Мы с женой не могли жить друг с другом. Я пытался все это терпеть, как мог, только потому, что понимал – есть же Глебушка. И пока у него есть мама и папа – у него есть дом, он будет полноценным и счастливым ребенком. Но ситуация стала такой нелегкой, что оставаться вместе мы не могли категорически. И я ушел из семьи.

Что ты успел сделать хорошего для сына за его шестилетнюю жизнь?

Бесконечно мало я для него сделал. Я отвратительный отец. Начать с того, что почти всю его сознательную жизнь я был в различных бессознательных состояниях. Понимаю, что и жене моей было тяжело терпеть меня такого. Когда я вернулся в реальность, было уже поздно что-либо менять, мы уже были совершенно далеки друг от друга. Кроме того, что я их содержал и просто любил, я ему ничего не дал. Я же тоже из неполной семьи, папа и мама разошлись, когда мне было 12. А папа есть тогда, когда он все время здесь. Папа, который появляется и исчезает, приносит деньги и уходит, поиграет, возьмет к себе в гости на день, на два — это уже не папа.

Ты еще хочешь детей?

Не знаю. Заводить нового ребенка, чтобы реализовать в отношениях с ним любовь к тому, потерянному, не собираюсь. Я его люблю, он для меня единственный и неповторимый. Если будет еще ребенок, то он для меня будет точно таким же единственным. Они тогда оба будут у меня единственными.

Ты сейчас комфортно себя чувствуешь по жизни?

В период какой-то безысходности и депрессии инстинктивно хотелось вернуться в детство. Территориально. В Асбест, например. Но я отдаю себе отчет, что это тоска не по детству, а просто по счастью. Хотелось быть счастливым, а счастье ассоциировалось с тем, что было в детстве: мама, папа, Вадик, Асбест, солнце, мы смотрим телевизор или с балкона смотрим, как заходит солнце за лес, похожий на океан… Вот это было счастье, и об этом чаще всего думалось в депрессивный период. А сейчас – нет. Сейчас хочется, наоборот, посмотреть, что там дальше будет… В свое время я был очень политичным человеком. Много сотрудничал с различными патриотическими кругами, изданиями. Там много умных хороших людей, но что касается политики, то все эти мэйджер-партии друг от друга не отличаются по большому счету, потому что цели у всех одни и те же: власть и деньги, то есть что-то такое, что моему неэкономическому уму понять тяжело. Все это игры Больших Людей, и я в них ничего не понимаю. Поэтому я лучше буду писать песни.

Почему вы перебрались в Москву?

У нас не было продюсера. И мы имеем наглость считать, что никто лучше, чем мы сами, не может быть нашим продюсером. Поэтому пришлось все держать в своих руках и, естественно, проживать в Москве. Мы вначале променяли Асбест на Свердловск, потом Екатеринбург на Москву. При этом мы считаем, что не потеряли своей родины. Тем более, после огромного количества туров по стране и за ее пределами. Асбест для нас – город детства, Свердловск – город юности. Москва – это город, в котором мы теперь живем.

Как мама ваша реагирует на все, что с вами происходит?

Переживает. Проживает полностью все. Проживает три жизни – свою, Вадика и мою. Я горжусь ей и боюсь за нее.

В каком виде ты хранишь воспоминания о своем детстве? Дневников не писал?

Все мои лучшие песни, для меня лучшие, – это и есть воспоминания о детстве. С детством связаны первые мои фантазии. Не те фантазии, как я буду космонавтом, гонщиком, милиционером или пожарником, а мечты о полете. Это, пожалуй, самая навязчивая тема у “Агаты Кристи” – небо, полеты…

Почему полеты?

Не знаю, все дети, наверное, хотят летать… А я до сих пор хочу.

А ты не пробовал?

Пробовал. Дельтаплан – здорово, но совершенно не то!

Исследователи от медицины говорят, что любовь – набор гормонов, которые особенным образом влияют на организм человека. Кто-то за гормоны прячется, а ты как это объяснишь?

Не могу никак это объяснить. Мы были знакомы давно с девушкой, с которой я сейчас живу. В очередной раз я увидел ее, когда у меня уже была разрушена семья, и вдруг у меня что-то екнуло в голове. Как будто мозаика сложилась: последняя недостающая часть встала на место. И я подумал: Господи, чего же я мечусь-то?.. Ведь вот оно! И два года уже понимаю, что не ошибся тогда. Испытаний нам Бог посылал достаточно. Столько, что мы могли понять, что мы друг друга любим, а не терпим.

Музыка, любовь… Что еще в твоей жизни присутствует?

Любовь, потом музыка. Это человеческие слабости мои. Есть еще вера. Она стоит совершенно отдельно. Хотя каждый раз я сомневаюсь. Каждый раз требую от себя отчет, верю я честно или нет, и понимаю, что не могу его в полной мере дать.

А что для тебя значит быть музыкантом?

Прежде всего – самовыражение и самоутверждение. Оправдание своего существования как личности творящей. Я всегда хотел быть творцом. Это исключительно эгоистические такие побуждения. Я не стремлюсь переделать Мир с помощью своих песен.


С братьями Самойловыми разговаривала Марина Залогина


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *