Новый год приближался. На улицах города было много народу. Веселые люди спешили сделать последние покупки. Они входили в магазины, украшенные гирляндами разноцветных лампочек, и выходили оттуда, нагруженные свертками, коробками, подарками в блестящих упаковках, с пышными бантами. Мела метель. Часы на башне Московского вокзала показывали десять.
Народ торопился домой, и на дорогах возникали пробки. Машин было много. Ехать быстро не получалось. Водители нетерпеливо сигналили друг другу.
В потоке машин продвигался вишневый «Москвич», весь заляпанный грязью. За рулем сидел бледный человек с кругами под глазами. На нем была потрепанная куртка. Взлохмаченные волосы торчали во все стороны.
Водители пытались вырулить вперед. Какой-то БМВ под свист гаишника проехал по тротуару. Но водитель «Москвича» никуда не спешил. Он пил водку. Пил из горлышка, как лимонад. Рука автоматически покручивала руль. Глаза отрешенно смотрели в пространство.
Ему было до лампочки, что его остановят, оштрафуют, отнимут права. Ему все было пофиг, и он пил, потому что хотел.
Это был Аркадий Крышкин, водитель из фирмы «Июль». Он ехал домой. Но спешить было некуда, потому что там, дома, его никто не ждал.
Аркадий был женат, но год назад какой-то тип, которого он даже ни разу не видел, сманил у него жену. И увез. А куда — неизвестно. Аркадий даже фамилии его не знал. Знал, что его зовут Павлик. Жена, Тамара, не решилась ничего сказать. Сбежала с ним под Новый год, оставив путаную записку. И вещей не взяла. Ничего не взяла, только паспорт.
Он искал ее, но не нашел. И запил. Никогда так не пил. Неделями не приходил в себя.
Он пил водку, а когда ее не было (деньги кончались), пил всякую дрянь. Он шатался по городу с какими-то типами, от которых шарахались все, кто их видел. Они ходили по каким-то забегаловкам, они пили во дворах, в подворотнях, в заплеванных, грязных подъездах. Он просыпался в вытрезвителях, он дважды попадал в реанимацию. Друзья спасали его, пробовали как-то повлиять. Но Аркадий не слушал друзей. Он никогда не помнил, что он делал в пьяном виде. Один раз он проснулся в товарном вагоне на станции Жмуть, в двадцати километрах от города, и никак не мог вспомнить, как он туда попал.
На работе его ругали, грозили уволить, но не увольняли. Дело в том, что Аркадий был классный водитель. Он как будто родился с баранкой в руках. Он приходил на работу, опухший после очередного запоя, молча выслушивал выговор и говорил: «Ничего… Отработаю». И отрабатывал. А потом — в очередной раз срывался.
Друзья говорили Аркадию:
— Будь мужиком! Плюнь ты на эту Тамару!
Но Аркадий не мог плюнуть. Он любил ее. Он давно все простил. Он с самого начала думал, что виновата не она, а этот тип, Павлик. Убил бы этого Павлика! Он не мог объяснить, почему, но он чувствовал, что ей там — без него — плохо. Он всегда носил в куртке, в нагрудном кармашке, ее фотографию.
Аркадий Крышкин чувствовал себя разбитым, как бутылка, которую шарахнули об стену. Но в этот Новый год он, как всегда, украсил елку. По привычке — и с какой-то необъяснимой надеждой на чудо.
Он въехал во двор.
Двор был мрачный. Типичный питерский «колодец» — с грязно-желтыми стенами, с которых целыми пластами осыпалась штукатурка, с пыльными окнами и мусорными бачками, из которых валились объедки на заплеванный, грязный асфальт.
Аркадий вышел из машины и направился к подъезду. Он шел, как робот. Голова кружилась.
Они начали пить еще на работе — Аркадий и другие сотрудники фирмы. Сначала выпили шампанского — не вставило. Потом какого-то вина — не вставило. Потом Пичугин, главный менеджер, открыл коньяк «Наполеон». От коньяка повело, но Аркадию было мало. Охранник с проходной принес молдавский вермут. Все отказались его пить, и Крышкин выпил с ним на пару. От вермута он чуть не съехал вниз по стенке, но его поддержали, помогли сесть в машину. Аркадий сел, но по дороге он почувствовал, что надо чем-нибудь догнаться, и выпил водки.
Он шел домой с одним намерением: лечь и отключиться. Но дверь подъезда распахнулась. Из подъезда вышел Мишка — сосед по площадке. Он держал в руке торт. Он увидел Аркадия и попросил:
— Подвези на Васильевский!
— Я же пьяный, — сказал ему Крышкин.
— Ну и что! Меня в гости позвали, — он улыбался до ушей, — вот видишь… торт…
— Но я же пьяный в дым.
— Но ты же классно ездишь!
Аркадий дал себя уговорить. Когда он был пьяный, он не мог долго спорить. У него просто не было сил.
Он развернулся и, как робот, пошел к машине.
— Ты же ас! — говорил ему Мишка. — Подумаешь!..
Аркадий сел за руль. В глазах все расплывалось.
Мишка сел рядом с ним.
«Москвич» поехал. Закружились, понеслись навстречу улицы, проспекты…
— Одноклассника встретил, — рассказывал Мишка, — случайно. Он меня пригласил. Он художник. Обещал: «Я тебя нарисую!»
Аркадий рулил, как в тумане.
Они промчались по Адмиралтейскому мосту.
— Куда дальше?
— Четвертая линия.
Мишка увидел бутылку.
— Это что? Это водка? А можно глотнуть?
— Глотай.
Они неслись навстречу россыпи огней. Кое-где уже начали бахать петардами. В небо взлетали ракеты.
— Вот здесь останови.
«Москвич» остановился. Мишка вышел.
— Ну вот, а говорил, что не доедем! Возьми! — он протянул Аркадию бумажку.
— Да не надо…
— Бери! Спасибо, что подвез!
Он сунул Аркадию деньги и смылся. Аркадий растерянно посмотрел на бумажку и сунул ее в карман. Потом посмотрел на бутылку. Он взял ее и с наслаждением допил все то, что в ней осталось. Потом он поехал.
И вот тут понеслось…
Его остановил какой-то человек и попросил куда-то подвезти. Он подвез. Потом еще какой-то человек. Потом еще. Потом… потом Аркадий потерял им счет.
Они голосовали, он тормозил. Веселые, смеющиеся люди спешили кто куда.
— Слушай, друг, подвези до Таврической!
— До Колокольной!
— На улицу Артиллеристов!
Аркадий механически кивал.
Они садились.
На их одежде таял снег, с них осыпались разноцветные кружочки конфетти. От них пахло духами.
Аркадий рулил.
Его глаза были похожи на стекло. Он не думал, что делает. Он был на автопилоте. Какие-то машины проскакивали перед ним. Он тормозил, кого-то обгонял, куда-то поворачивал. Ноги сами собой нажимали педали. Рука автоматически переключала скорости. Ему что-то говорили, и он отвечал. Но мыслей не было. Эмоций не было.
— С Новым годом! — говорили ему, выходя из машины.
— С новым счастьем!
Кто-то выстрелил в него из хлопушки. Кто-то дал ему шоколадного зайца.
Какой-то Дед Мороз на перекрестке махнул рукой, и он остановился.
— До роддома подбросишь? Здесь близко, на углу Планетарной!
Аркадий кивнул.
Дед Мороз сел в машину.
— Позвали меня, понимаешь, в роддом… Вот, везу всем подарки. В первый раз такой вызов. Я где только не был — и в школах, и на всяких тусовках, и даже в милиции, а вот в роддоме не был.
Дед Мороз улыбался. На бороде у него таяли снежинки. Рукой в красной варежке он придерживал туго набитый мешок.
Аркадий механически крутил баранку. Метель мела по-прежнему, и «дворники» работали бесперебойно.
* * *
…Аркадий очнулся у себя на постели. Был рассвет. Он лежал одетый. В голове был какой-то туман.
Захотелось воды. Все болело. Ну зачем было так напиваться!
Крышкин вспомнил, что было вчера, и ему стало плохо. «О Господи, куда я ездил?! Где я был?! Куда я их возил?!..» Он ничего не помнил. Он помнил, что ездил по каким-то улицам, но по каким? И в каких районах?! Ему стало страшно. «Я же мог врезаться! Ладно — я, но ведь люди… Я людей возил… Господи!..»
Он не помнил, когда он вернулся домой, как дошел до квартиры.
«Что это было вообще?..»
Аркадий приподнялся.
В окно вливался серый полусвет. Еще не рассвело по-настоящему, и в комнате было не светло, не темно. Горели огоньки на елке. А под елкой сидела Тамара.
Аркадий застыл. Он смотрел на нее, а она на него. Смотрела и улыбалась. И плакала. Беззвучно плакала. Слезинки падали с ресниц, и она улыбалась сквозь слезы — и смущенно, и радостно, и виновато.
И Аркадий вдруг сразу, без слов, понял все, что она сейчас скажет. У него как рукой сняло слабость и похмельный синдром. Он тоже начал улыбаться. Как она сюда попала? У нее же не было ключей. Наверно, он дверь за собой не закрыл!
Аркадий хотел что-то сказать, но не смог. У него просто не было слов.
Карманы были набиты чем-то непонятным. Аркадий почувствовал это. Он сел, сунул руки в карманы и стал доставать деньги. Их было так много, что он удивился. Тут были и десятки, и полтинники, и сторублевки. Смятые бумажки завалили постель и посыпались на пол.
Тамара смотрела и не понимала. Уголки ее губ задрожали: вот-вот засмеется. Она хотела что-то у него спросить, но не спросила.
Они улыбались.
Этот год был похож на сон. А теперь они оба как будто проснулись.
Во дворе было тихо. В снегу чернели сгоревшие петарды. Не светились окна. Люди еще спали.
Они сидели в тишине. Горели огоньки на елке. Блестели разноцветные шары. И не хотелось говорить.
Они просто сидели и смотрели друг другу в глаза. А за окошком тихо падал пушистый белый снег.
