[@Blowup]

Обнаженно желтый, обойдя материю занавеси, солнечный свет шажками лукавой женщины добрался до его влюбленного в подушку лица. Улыбнувшись, Лихин сдвинулся вглубь постели, но вскоре понял, что сон не вернется, и окончательно проснулся. Но век не разомкнул. Улыбка не сходила с губ его, ибо ни человек, ни зверь, ни телефонный звонок – тот, что обыкновенно оставлял после себя хмурый оттиск на его лице, – не были причиной возвращения в будничную реальность. Но почему же Маша не разбудила? Сегодня четверг, а, значит, она должна была разбудить, как пятнадцать лет и до этого будила по четвергам и по другим дням недели, когда нужно вставать и, собрав капли воли в кулак, идти на работу. Может, сегодня не четверг? Открыть глаза, посмотреть на часы – нет, это выше его сил. Пусть будет и дальше так хорошо. Пусть Маша.
- Маша! Машенька!
Никто не откликнулся. Нет, это ему все еще снится, просто другой сон: не продолжение того, минутной давности, а другой, странный сон. Однако, ощущение легкой тревоги уже щекотало Лихина за ушами, и он, хотя и нехотя, открыл глаза. В то же мгновение глаза его заполонило ужасом, он подскочил на кровати, дернулся к ее изголовью и замер. Такого ужаса он не испытывал давно (он вообще старался не испытывать подобных чувств, как не испытывал судьбу, соперников, сверстников, старших, сокашников, сослуживцев и, наконец, себя) – что-то страшное, громоздящееся у противоположной стены предстало взору его: чудовище ростом в три метра и с головой sus scrofa. Лихину представились крылья, матовые, черные, с тяжелыми маховыми перьями, и хвост, стелющийся по паркету, тоже черный, и металлические когти, что раздерут его тело и он умрет, истекая кровью, но умрет от потери рассудка, а не крови. Он напрягся, зажмурился и уже простился если не с жизнью, то со здоровьем, если не со всем телом, то с руками или ногами его, но ничего не произошло, и не вышло из стены, и даже не шевельнулось. Тогда шевельнулся Лихин, приоткрыл глаза, и вдруг оказалось, что голова sus scrofa – всего лишь чучело, и что продолжения у нее нет и Лихину пора прекратить эти панические припадки воображения. Он уже почти успокоился и даже принялся корить себя за панику средь солнечного утра, и все равно, что та сторона комнаты темнее, чем следовало бы, но тут заметил, что и вся комната, в которой он проснулся – вовсе не та, в которой он уснул. Лихин опять замер, замер и сердцем, в голове же застучал легион машинисток: «надо стараться не смотреть по сторонам – лучше всего смотреть на себя, не оглядывайся, ты ничего не видел, спокойно, возьми себя в руки», – он перевел взгляд на свои руки. Пижама была та! Та, в которой он уснул! Его собственная! Это наблюдение было столь обнадеживающе, что мысли Лихина вдруг стали четкими, ясными. Лихин спустил ноги с кровати, по привычке уже нащупывая пальцами тапочки, а не найдя их, медленно встал и босиком по холодному полу дошел до двери. Через минуту, когда сердце совсем успокоилось, ритмы его перестали стучать в висках и легион машинисток оставил свою работу, он сел на корточки, приник ухом к замочной скважине и прислушался: тишина продолжалась и за дверью, она охватывала всю квартиру – он понял это и медленно (не столько от страха выдать себя, сколько из нежелания нарушить ее) повернул ручку двери, потянул дверь на себя. Из образовавшейся щели на Лихина глянула темнота. Лихин выпрямился, распахнул дверь и шагнул темноте навстречу.

Квартира была огромной. Три комнаты были заперты, три же: спальная, в которой он проснулся, кухня и, вероятно, гостиная – распахивали свои двери при легком толчке. Кухня была вполне ординарной, но гостиная! – гостиная была поистине великолепной! Стены, украшенные старинными офортами, окаймлялись лепниной, на лощеном паркете возлежал бело-медвежьего ворса ковер, на массивных полках, на красного дерева тумбах, на кованного железа этажерке – отовсюду на Лихина глядели книги, в несчетном количестве. (Список авторов в алфавитном порядке). Но больше всего Лихина (прямо в сердце) поразили фотографии – большие карточки в рамах, висящие под самым потолком по всему периметру комнаты, на которых запечатленный мужчина, примерно его возраста, роста и сложения, укрощал быка, натягивал парус легкого судна, читал перед большой аудиторией, молился в языческом храме, ехал в горах верхом, полз в джунглях ползком, пилотировал кукурузник. У Лихина затекла шея и он лег на ковер.
«Невероятно! – думал он, лежа на ковре и перебирая пальцами густой ворс его, – не может быть, чтобы все это человек проделал за два-три года. или даже за один! То, о чем я мечтаю уже двадцать лет – ну хорошо, пятнадцать – он сделал – ведь я же вижу, это фотографии периода максимум трех лет, – все это он сделал за 30 месяцев!»
Охватившее Лихина волнение подняло его опять на ноги. «Конечно, – думал он, в волнении расхаживая по комнате и стараясь как можно чаще наступить на белый ковер, – конечно, будь у меня столько денег, а ведь у него много денег – это так явно! – будь у меня хоть бы часть этих денег, хотя бы треть, я бы тоже смог все это совершить. Пусть не за год, не за три, но в свои сорок я бы точно! Вот что он, хозяин этой роскошной квартиры, этих роскошных книг и фотографий, что он делал до этих лет? может, был слугой этой квартиры?» Внезапно Лихина пронзило горячее чувство ненависти – пуля увязла в колеблющемся ребре: он понимал, что хозяин квартиры ни в чем пред ним не виноват, наоборот, это он ворвался столь странным образом в его жилище, расхаживает здесь и даже не пытается уйти, даже не думает уходит, но.. хватит! Нужно найти выход! Лихин твердой поступью вышел в путь ко входной двери. Путь оказался недолгим, но дверь оказалась запертой («Как же иначе?» – подумал Лихин). Однако за вбитый в ее левую опору гвоздь цеплялся ключ: один единственный, тот самый, за который может уцепиться надежда утопающего. Сняв ключ с гвоздя, Лихин ухмыльнулся и опустил его в нагрудный карман. Ключ потянул тонкую материю пижамы вниз и уютно улегся. Сердце почувствовало холодок.

На кухне отыскался граненый стакан, чайник и спички, но Лихин, передумав, налил себе холодной воды из графина. Сделав большой глоток и снова почувствовав холодок под сердцем, он сел на стул: «Интересно, с какой целью я здесь оказался? уж не выходка ли это нашего дорогого хозяина, не прихоть ли его? ведь он у нас всемогущий! он у нас такой сильный, такой красивый, такой вездесущий, черт его дери! да живи я в этой квартире, соверши я все эти поступки, я бы никогда, слышишь ты, никогда! – Лихин уже шевелил губами, ибо мысли не вмещались в его нутро; костяшки пальцев, сжимающих стакан, побледнели, – я бы никогда не посмел запереть здесь человека!!» Он хотел отпить еще, сделать еще глоток, но воды в стакане больше не было: грани его глядели на Лихина с презрением, одним существованием своим указывая, что он им не хозяин, что их геометрическая целокупность – их неодолимая сила против него. Ведь они знают – он любит цифры, он помешан на цифрах, но цифры – лишь точки, а линия! Линия – бесконечна! И потому – абсолютна! И потому – совершенна! «Э-ге-ге-гей!» – воскликнул Лихин и швырнул стакан в стену. Кардиограмма Лихина очертила Джомолунгму в момент, когда осколки стакана низверглись на пол, Лихин потянулся к графину, родственному стакану своей ограниченностью, но рука его, не рассчитав силы и на полпути ослабнув, рухнула на стол. В следующее мгновение Лихин уже рыдал.

Стрелки настенных часов показывали около одиннадцати, когда он встал и направился к входной двери, прихватив с собой стул. Последний был не очень тяжелым, но Лихин обессилил и все казалось ему неподъемным – и он сам, и стул, и вся его треклятая жизнь. Стул сопротивлялся, но на преодоление такого рода сопротивления у Лихина еще хватало сил. Нужно стать спокойным и сосредоточенным. У хозяина квартиры такая стать!

Стрелки настенных часов стремились к полудню, когда Лихин тащил к запертому стулом, столом, сундуком и санями входу сейф. Сил у Лихина уже не оставалось, но внутренний голос помогал ему.
«Теперь это не твоя квартира – это моя квартира, – думал он среди вещей и мысли его обретали не вечность, но вещность. - Посмотрим, что ты будешь делать там, вне ее стен. Посмотрим, на сколько тебя хватит. Как возможно играть с бесконечно сильным противником? У меня есть ответ. Постоянно меняя правила игры, вырабатывая все время новые стратегии – охватить как можно больше граней. Такой вот способ стремления познать бесконечное. Знал ты это? Нет? Вот и идите к черту: ты и твой стакан!»
Лихин забаррикадировал вход. Выдохнув, опустился на стул в полном изнеможении.
«Надо бы снять пижаму и одеться в более подходящее случаю: случившейся со мной моей новой жизни!» Он огляделся в поисках шкафа, встал и прошелся по коридору, вернулся ко входу и тут только вспомнил, что три комнаты из шести заперты и, наверное, две из них – это уборная и ванная. «Только такой осел, как ты, мог запереть туалет! ну да и пошел ты!» - взбесился Лихин и, с ожесточением дернув с себя рубашку пижамы, швырнул ее на сейф. Рубашка глухо, почти шепотом, брякнула. «Ключ!» – вспомнил Лихин и то забытое, что два часа в сторону прошлого давало ему ощущение покоя. Того покоя, который он только что успел потерять. Но ключ он не потерял. «Ключ – это ключ ко всему», – думал Лихин, и «ключ, ключ, ключ» отдавался в его голове гулким эхо, даже очутившись в руках. Найдя ключ и вновь потеряв ясность мысли, давая паническим припадкам воображения одержать верх, давая дорогу тому, чем защищался он от пустоты существования, что было его противоядием сознанию собственной ничтожности, что было ядом его на самом деле, он протер ключ подолом рубашки и уже колотимый припадками паники и ознобом присел на корточки. Сейф манил неприкрытым лоном замочной скважины, открывая Лихину новый путь взять еще что-то у хозяина квартиры – еще одну грань. Ключ ловко вошел в лоно скважины и повернулся, и еще раз повернулся, и еще. Замок щелкнул, вызвучив еще одну грань к победе над бесконечностью. Отныне Лихин знал – он хозяин квартиры.

Он вспомнил, как проснулся дома ночью от отчаянного желания выкурить сигарету. Последнее желание пересилило желание сна, Лихин вышел на балкон и закурил. Иссиня-черное небо, неустойчивое, наваливалось на город, в одном из дворов которого на белой земле что-то вторило небу и, тоже черное, медленно двигалось. Он пригляделся: черное являлось женщиной – она ходила от одной урны к следующей и заглядывала в них. Было очень темно и даже вселенная не знала, что женщина могла в них увидеть, но точно знала – днем она заглядывать стыдилась. Женщина заглядывала в урны, чтобы взять то, что уже выброшено, что никому уже не понадобится, и все-таки стыдилась это взять. И Лихин знал, что стыдятся вообще-то другого, совсем другого, но так же знал, что она стыдилась именно этого. А сейчас он сидел в чужой квартире, нужной кому-то квартире, с нужными вещами, дорогими, полными нужных воспоминаний, и чувствовал себя здесь хозяином. Полноправным хозяином.

В сейфе лежал конверт на имя Ивана Лихина. Тяжелый конверт, сытый ключом и металлической биркой «вход». Усмехнувшись, Лихин направился к первой запертой дверью комнате. Ключ оказался впору. За дверью, как Лихин, впрочем, и ожидал, расположилась ванная комната: совмещенная с уборной, довольно просторная, с джакузи на небольшом возвышении – подиуме, она была весьма помпезна. Краны оканчивались головами львов, из пасти коих текла по требованию вода, полотенцедержатели вторили уроборосу, на плиточном полу был выложен атлас звездного мира. «Гадишь ты по-королевски», - сплюнул Лихин и направился к следующей запертой двери. Но две другие двери оказались «фальшивыми»: когда Лихин отпер их, они открыли пустые ниши, глубиной и высотой своей подходящие для помещения в них человека. Ниши были тщательно вымыты и явно накануне, но все же ничего интересного из себя не представляли. Квартира будто издевалась над Лихиным. Такой насмешки Лихин вынести не мог.

Стрелки настенных часов плавились на часе дня, когда стекло графина лопнуло, а медвежьего ворса белый ковер превратился в пепел.

Время исчезло в этой квартире, когда Лихин постучал в дверь своей.
- Ваня, ты? – спросила Маша, подойдя к двери и прильнув к глазку.
- Я, - ответил знакомый голос совершенно белого, лицом и волосами, мужа ее, босого, в грязной пижаме. Муж прижимал к груди охапку фотографий, края которых, – черт! – обуглились.