[@aleks4d]

ночи.

ГЛАВА 8. Похороны учителя

Наступило 21 октября. Темный пасмурный день. Так обычно и бывает: там, где кого-то хоронят редко светить солнце.
Сегодня похороны Ларисы Александровны.
К школе мы собирались к пол десятому. Мы с Колей стояли чуть поодаль от общей толпы. Здесь собралась вся школа, за исключением младших классов. Все о чем-то говорили и даже смеялись. Всем было просто насрать… Я с отвращением взирал на этих людей. Я тоже нисколько не страдал из-за смерти Ларисы Александровны, но я искренне жалел ее душу, несомненно, наблюдавшую за этим, и ее родственников,которые будут слышать смешки и мат в процессии, отправляющей в последний путь чью-то дочь, сестру, жену, мать…
Я поискал глазами Алену, но не нашел. Видимо, она не пришла. Я наивно надеялся на спокойный, мирный путь в церковь, на кладбище. Любой приход на кладбище – это таинство. И когда тишину и покой этого места нарушают громкие крики и смех, это таинство теряет свою загадочность и притягательность.
Без двадцати одиннадцать подъехал автобус с родственниками Ларисы Александровны и ее телом. Родственники и друзья (всего около 20 человек) вытащили гроб из катафалка.
Все это вызвало у меня жуткие ассоциации с моим сном про сатанистов, и тем как они несли гроб со двора моего дома.

* * *

Четверо людей несли гроб, еще двое крышку. Теперь уже несли на само кладбище. Время было около половины первого. Отпевание длилось около двадцати минут. По крайней мере, мне так казалось. Меня ужасно утомили все эти моменты ожидания: сначала там, у школы, потом в церкви. Все эти стенания родственников и рыдания матери; детей у Ларисы Александровны, похоже, не было.
Идти пришлось далеко. К самой окраине, к «новому кладбищу».
Солнце равнодушно освещало надгробия и плиты могил, но совершенно не грело. Казалось, что из серых облаков, что окружили его, вот-вот начнет накрапывать дождь. По крайней мере, ветра не было.
Я плелся позади всех на довольно большом расстоянии (Коля вместе с Русланом, своим товарищем из 10 «В» тоже шел где-то впереди, со всеми), временами я останавливался и с интересом разглядывал окружающие меня могилы; как давно я здесь не был. Или же совсем недавно?
Вот не огражденная могила, «опасная» могила. На поросшем невысокой травой холмике покоился бледный венок. Имя на надгробии было почти стерто, портрета не было. С другой стороны – толк от фотографий? Мы видим на ней лицо живого, нередко улыбающегося человека и знаем, что теперь внизу, на его месте останки, не имеющие ничего общего с портретом.
А здесь лицо совсем молодой девушки и надпись под именем: «Мама, папа, простите за страдания, причиненные мной».
Двое людей поливали деревца, посаженные у ограды этой могилы – мужчина и женщина.
Лицо этой девушки над надписью Я, кажется, видел в том сне…
Во сне, я убедил себя в том, что это лишь сон, лишь сон. Так почему же так мучает холодный страх, почему я ищу глазами их…
Солнце начало было греть чуть сильнее, но тут же померкло за вновь окружившими его облаками.
Почему же…
- Саня – кто-то негромко позвал меня за моей спиной. Я немного испугался и очень удивился; я был уверен, что шел последним. Обернувшись, я никого не увидел и решил, что мне пригрезилось. Отвернувшись, я поспешил за процессией.
- Саня! – чуть громче произнес тот же голос, и на этот раз, я узнал его и вновь обернулся.
Алена сидела на скамейке за оградой одной из могил. Рукой она позвала меня. Зайдя за ограду и присев рядом, я неуверенно сказал:
- Привет. Я тебя не заметил ни у школы, ни потом.
- Привет. А я и не пришла. Иначе пришлось бы выжидать нудное отпевание в церкви. Но я предполагала, что, возможно, встречу вас здесь. – Она помолчала и добавила – Это могила папы, он умер четыре года назад.
Не зная, надо ли извиниться или выразить свои соболезнования, я просто издал некое «Угу».
- Я иногда прихожу сюда, когда мне плохо. Просто мне больше некуда пойти…
Она вздрогнула: на деревянный крест соседней могилы опустился ворон. Это выглядело так, как это показывают в американских триллерах. Он оглядел нас холодным взором и отвернулся. Солнце по-прежнему тускло освещало могилы.
- Знаешь, вороны на кладбище, - задумчиво проговорил я, - наверное, души, души людей, прилетающие на свои могилы.
- Наверное, злых людей.
Я неуверенно кивнул.
Несколько минут молчания, каждый думал о чем-то своем. Но нарушил тишину я:
- Мне недавно снился сон. Страшный сон про кладбище. В нем я наблюдал за тем, как сатанисты воскрешают мертвеца. Я знаю, это звучит смешно, но сон был настолько правдоподобным, что я даже поверил в него.
- Здесь нет ничего смешного. Мне тоже иногда снятся страшные сны и тоже довольно правдивые.
- И что тебе снится?
- Разное. Некоторые сны я записала. – Она достала из сумки тетрадь. – Они здесь… Если хочешь, я могу ее тебе дать – неожиданно робко сказала Алена.
Удивившись и, видя ее смущение, я ответил:
- Но только если здесь нет ничего личного.
- Нет, нет, конечно! Ничего такого, кроме… Нет ничего. Теперь лучше иди, а то тебя скоро хватятся.
- Да, видимо, пора. Но скажи: ведь ты позвала меня, не потому что я шел позади всех, и не случайно ведь ты взяла с собой эту тетрадь?
Мне едва хватило духу, чтобы все это сказать, она же спокойно ответила:
- Нет, не случайно. Просто, просто ты не похож на них и мне показалось, что ты поймешь.
- Да, ты тоже… не такая. Ну, пока?
- Пока. – Она махнула рукой и погрузилась в раздумья. Я, не оборачиваясь, поспешил вперед.

* * *

Возвращаясь домой, я понимал, что ужасно устал. Чувствовал себя больным и разбитым; ноги, уставшие от длительного хождения и стояния, продолжавшихся не меньше пяти часов, ныли. Я устал.
Кладбище было покинуто, и я понял, что больше не пойду туда никогда. Весь путь я нервно оглядывался, ощущая за спиной взгляд мертвых глаз.
Поднимаясь по подъездным ступенькам, я приметил, что высокая коробка, испугавшая меня несколько дней назад, исчезла. Возможно, исчезла еще вчера или раньше. Разве важно?
Как я устал.
В голове беспрестанно вертелись слова из песни Пикника:

«Все равно ничего не останется,
Все равно день ли ночь на часах.
С каждым днем мне милее пьяницы
С лихорадочным блеском в глазах».

Лариса Александровна была в деревянном ящике, и ее засыпали землей. Мой этаж, моя квартира. Ничего не останется. Больше не спросить ей про интервенции и план Ленина по строительству социализма по пунктам. Тук-тук, это я. День ли ночь… Вообще ничего не спросить, не сказать! 20 минут пятого, кто бы сомневался… На часах… Я заставил мысли заткнуться. И так голова болит, а тут этот бред…
Как я устал. Но необходимо было просмотреть кое-что, что не давало покоя…
Кое-что интересное.

ГЛАВА 9. Дневник

“12 октября.
Странное ощущение, которое столь остро я не ощущала уже очень давно. Ощущение пустоты и обреченности.
Жизнь слишком ужасна, чтобы жить, но смерть слишком неопределенна и страшна, чтобы умереть.
Настолько плохо не было очень давно».
Так начиналась тетрадь, которую мне дала Алена. Судя по всему, это был дневник или нечто вроде. Неужели ей совсем не с кем поделиться своей печалью, что она решилась дать человеку, с которым лишь раз и недолго поговорила, свой дневник?
«Со мной что-то не так. Иллюзии или галлюцинации, то, что мне видится с детских лет, теперь намного чаще. Смутно и расплывчато, временами принимая четкие и ясные очертания.
15 октября.
Я видела как грузовичок с небольшим кузовом, исполнявший роль катафалка, попал в аварию. Небольшую, без жертв. На моих глазах гроб выпал из кузова и тело, лежавшее в нем, распласталось по дороге. На его руку едва не наехал автобус.
Этого не увидели другие пассажиры маршрутки, стоявшей на остановке уже более четырех минут.
Мне казалось, что они искоса поглядывают на меня, следят за моим испуганным лицом. Они все разные, но они - одинаковые внутри.
Женщина, сидевшая напротив, воскликнула, и в голосе ее слышались истеричные всхлипывания: «Мы едем, или будем стоять». Все удивленно посмотрели на нее. Я не стала. Ее нервы были на пределе, и она лишь выразила укор всем этим алчным водителям, набивающим салон до переполнения. На следующей остановке она вышла. Этот случай вспоминался весь день и вспомнится еще не раз.
К чему суета?
В домах только пыль.
Наша судьба –
Не замеченный никем миг.
Кто нас заметит?
К чему мы?

Посмотрят в глаза,
Ничего не увидят.
Забудут ли сразу
Иль, посмеявшись, забудут.
И все еще живы,
И ни для кого нас не будет.

Название будет… «Невидимки».

16 октября.

Видения стали еще более ясные, чем прежде. Я видела следы крови на стенах и на людах, не замечающих этого.
Что-то еще. Неясные очертания, которые появляются всюду. Если это призраки, то, оказывается, они окружают нас повсеместно. На улице, в школе, дома. Особенно четко видны их силуэты ночью, когда я выглядываю из - под одеяла. И я тут же начинаю читать «Отче наш», единственную молитву, которую я знаю.
Маме я ничего не говорила и не хочу. Но она что-то заметила. Я постоянно сижу в своей комнате, не слушаю музыку и не смотрю телевизор. Но, наверное, она считает, что это из-за наших отношений.
Я устала.
Ночью мне снились мертвые дети. Это страшно.
19 октября.
Весь день. Депрессия? Глубокая тоска.
Мысль одна единственная - умереть. Я пробовала задушиться одеялом. Знала, что не доведу этого до конца. Так и было. Когда сильно сдавливаешь горло, крайне трудно дышать и глотать, я вскоре отпускала.
Как вывод для себя: инстинкт самосохранения намного сильней фрейдовского влечения к смерти (Todestriebe).
Я хочу, чтобы это прошло.
Чтобы страшные сны (сегодня мне снились люди, прыгающие с подоконников нашего и соседнего домов. Они падали, запрыгивали обратно и снова прыгали) и все эти видения прекратились. Что-то не так. Сегодня я узнала, что в школе умерла учительница. Почему мне кажется… Почему я понимаю… нет, пока я боюсь признать это предчувствие.

Я понимаю, что смерть из-за меня.
20 октября.
Мне приснились черви. Уже больше недели прошло, после того случая, объяснения которому… [далее сильно зачеркнуто]. А сегодня все повторилось точь в точь, только во сне. Мой самый давний страх. Они извивались, а я не могла отвести от них взгляд»…
Там было что-то еще. Совсем немного, но я не стал дочитывать. Она сказала, что нет ничего личного. Да, в дневнике не было ничего интимного, однако, все же, он был глубоко личным, и мне казалось даже подозрительным то, что она дала его мне. Неужели, ей действительно так плохо…
Она сказала, там записаны сны. Но гораздо больше, чем сны, были какие-то видения. Я очень сомневаюсь в том, что Алена – наркоманка. Оставались два варианта: либо у нее неврастенические галлюцинации, либо она обладает даром ясновидения! Смутно верилось и в такие возможности, но других объяснений я не находил.
* * *
Без десяти семь я был разбужен назойливым писком будильника. Разодрав сонные глаза и, вновь блаженно сомкнув, отсчитал до десяти.
Наступил очередной скучный день.
И я снова шел в школу. Хмурое утро отдавало морозом, преддверием зимы. Потоки холодного воздуха заставляли идти быстрее, чтобы хоть как-то согреться. В утреннем небе еще была видна Луна – бледный лик, проступающий сквозь синеву. Холодную синеву. В то время как с другой стороны небосвода всходило неяркое Солнце.
Люди бесцельно и без особого желания, встав в 6 часов утра, как всегда не выспавшись, брели по своим рабочим местам.
Птицы что-то искали на грязном мокром асфальте и, найдя, спешили склевать.
Сами собой в сознании всплыли такие строки:

«Мы – как трепетные птицы,
Мы – как свечи на ветру.
Дивный сон еще нам снится,
Да развеется к утру…»

Все-таки, Эдмунд Шклярский – маг. Иначе и не объяснишь, как точно образы песен вдруг всплывают в нужных ситуациях, и вдруг понимаешь их, уже не догадываешься о тайных образах, а переживаешь их.
Конечно, не один Шклярский… Но моему мироощущению оказались наиболее близки немногие: братья Самойловы, Шклярский, Бутусов. В поэзии – символисты. Это именно те, кого воспринимаешь не только разумом или сердцем, но и душой, те, кто не оставляет равнодушным никогда
Я выбрал свое и никто не вправе это у меня отнять.
Вдали несколько раз пробил церковный колокол.
Я направлялся к дверям здания школы.

* * *

Однажды где-то читал, что если послушать альбом Пикника «Чужой» ранним осенним утром, то можно пойти и повеситься… Пожалуй, и впрямь, одна из самых меланхоличных работ. Но в целом, Пикник всегда был таким. И если кто-то повеситься, то другому он поможет жить… Да если и повеситься, то не из-за одних песен. Шклярский же сам сколько уж лет прожил!
Любую жизнь можно прожить, если найти то, что по душе. Мои родители могут довольствоваться обычным течением лет, обычной работой. Моя сестра предпочла спокойную и типичную жизнь, обретя счастье в браке. И это, возможно, не так плохо. Но я так не могу, не хочу. Моя жизнь – это извилистый путь творчества. А без него, нет смысла.

«Мы играем во что захотим,
Мы упали, и летим, и летим.
А куда не знаем
До поры, до поры.
Мы слепые
По закону игры».

Уже упомянутые братья Самойловы, Глеб и Вадим, - Агата Кристи. И их «Нисхождение».

« А тем, кто сам добровольно падает в Ад,
Добрые ангелы не причинят никакого вреда.
Никогда, никогда».

Первым уроком шла алгебра. И пожилая учительница что-то говорила, хотя ее никто не слушал. И Коля рядом негромко отпускал какие-то шуточки в ее адрес. И Кристина с Заминой позади о чем-то говорили и смеялись. Все галдели, и у всех был синдром Дауна. Нередко, оказываясь среди них, я сам становился таким. Общество – страшная сила, она порабощает и подавляет волю. Ненавидел себя всякий раз, когда оказывался в его власти. Я был странным для них, они – для меня. Такая схема меня устраивала. Но моя воля была еще слишком слаба. Это угнетало, хотя нет, это просто раздражало. У Алены подобной проблемы не было… Эти «дикие игры», похоже, ей были чужды от рождения. Жаль, что мне – нет. Как я хотел с ней поговорить. Особенно теперь, когда я столько всего узнал о ней. А еще мне очень понравились ее стихи, их было немного, но ничего подобного я еще не читал. Не решусь привести ни один из них, боясь перепутать или что-то забыть… Алены не было в школе.Если ее нет с первого урока, это значит, что она не придет и потом.
И я был один. И сегодня не желал ни с кем общаться, никого видеть.
Я был этаким диссидентом и презирал их авторитарный способ мышления. Школьная система напоминает государство с тоталитарным режимом: все должны думать одинаково, выглядеть одинаково… Учителя подчинены некоему Высшему Руководству и они всегда правы. Учителя не выделяют ученика как индивида и не считаются ни с мировоззрением, ни с психикой его. Есть класс и он – лучше других, потому что он – твой. Все для класса, все для победы. Бред.
В размышлениях прошла алгебра и началась биология. И Гульмира Заировна что-то рассказывала про себя, как она что-то там делала, как она кого-то «ставила на место» и спрашивала у класса: «Здорово, да?». Она, она. И так всегда, все про себя, про свои заслуги и никто никогда не спросит просто и, главное, искренне: «Как ты? Как дела? Чем занимаешься?» Не из вежливости, из настоящего интереса. По какому-то поводу, она в очередной раз спросила у класса: «Классно, да, здорово?». Настолько здорово, что мне необходимо выйти, принять транквилизаторы…
А я вспоминал все то время, что она говорила, летучих мышей, которых некоторое время наблюдал за окнами балкона. Как они летали летом за сверчками, стремительно приближались к окнам и летели дальше…
И чем навеяно?





ГЛАВА 10. Бред

Более полутора недели минуло с того дня, когда похоронили Ларису Александровну, с того дня, когда я впервые говорил с Аленой.
А сейчас мы были вдвоем в полной тишине раннего дня. Стояли рядом, едва не держась за ручки, под чистым осенним небом.
Что мы здесь делали? Как мы сюда попали? Что привело нас сюда?
По крайней мере, я знал, как мы решили придти сюда. После того дня, я говорил с Аленой еще дважды и всегда наш разговор оказывался недолгим и скрытным.
Прочитав дневник, я решил поговорить с ней. Мне просто хотелось ее как-то утешить, поддержать. Мне показалось, что я нашел человека очень похожего и очень близкого мне. Но в последующие два дня ее не было в школе. А когда пришла, я не решился заговорить. Мы вели себя так, как будто ничего и не было. А она, казалось, даже избегала меня.
На следующий день мы все же поговорили. После уроков, по пути к ее дому. Разговор вышел сдержанным и холодным, он оставил во мне чувство рухнувших надежд. Однако уже тогда я упомянул свои сны и рассказал ей про Дом. В следующий раз это было только вчера и после непонятного случая. Мне до сих пор кажется, что этот случай лишь бред моего в последнее время несколько спятившего сознания.

* * *

Медленно и однообразно тянулся четвертый урок. Урок литературы.
Татьяна Владимировна со свойственной ей энергичностью рассуждала о заблуждении нигилистических убеждений Евгения Базарова и об осознании им этих заблуждений.
- Сама жизнь дает понять, - говорила она, - что нигилизм – глубокое заблуждение. Невозможно отрицание любви, когда сам испытываешь ее; невозможно просто отвергнуть поэзию, сказав, что она бесполезна в реальной жизни; нельзя отказаться от принципов, если живешь по ним. И в итоге, что от него и его идей остается? Как результат, конечно же, - смерть. Дворяне - идеалисты живут, женятся и получают доход от хозяйства, а его, Базарова, нет. Он со своими заблуждениями в этом мире – ничто.
Серая масса тупо впитывала эти слова, полные глубочайшего презрения к ошибкам другого человека. Сквозь сонливость я думал обратное. Даже со своими, так называемыми, заблуждениями, Базаров по-своему прав. Его отношение к окружающему было мне даже близко. Но развивать мысль, углубляясь в моменты, было лень.
Во внезапно наступившей полной тишине я только сейчас понял, что Татьяна Владимировна уже не обличает экзистенцию Базарова, и ее слова даже не касались литературы.
В абсолютной тишине с необычайной верой она, так как никогда доколе, совершенно иначе, но с еще большим фанатизмом, провозглашала приход… Антихриста.
- Он, наконец, пришел…
Не Христос, - Антихрист!
- Вы знаете его. Вы все видели лик его. В ваших домах – лик его. Каждый день – лик его. В ваших снах – лик его. В каждом из вас – лик его.
Лик его, лик его.
Лик его, лик его
Лик его.
- В наших сердцах…
(Лик его?)
- …вера в него. Путь в него. Тропа с ним.
Слова постепенно просто лишались смысла.
(и лишь звенело в голове так ярко и светло
Лик его)
Я усмехнулся. Кажется.
- По радуге мироздания. И с ним плыть.
Бред.
- К звездам Рая.
Я сошел с ума. Но ведь
(Лик его лик его лик его)
Это правда?
Скоро наваждение прошло. Ничего не было. Не было никакого Антихриста в наших сердцах, так же как не было вероотступившей учительницы. Лишь мой вопрос Коле, не уснул ли я на уроке, получил отрицательный ответ.
После урока я поговорил с Аленой в тот, второй раз.

* * *

После звонка она вышла из класса – во время длинной перемены она всегда куда-то уходила. Подождав немного без лишней спешки (и незаметно для Коли, который, вероятно, увязался бы со мной), я отправился следом. Выйдя из железных дверей школы, я увидел ее не сразу. Алена неспешно шла по дорожке, предназначенной для бега в длину, расположенной между футбольным полем и оголившимися деревьями, близкими к зданию школы. Не будь ветви деревьев голыми, я бы ее не увидел. На плече у нее висел школьный рюкзак. На два оставшихся урока она оставаться не собиралась, и, быть может, дня два ее не будет в школе. Классная руководительница на это по большей части закрывала глаза, потому как оценки у Алены были вполне удовлетворительные; но в дни, когда Гульмира Заировна находилась не в настроении (а это случалось достаточно часто по вине наших жутко «умных» и крайне «воспитанных» одноклассников), срывая злость на всем классе, она постоянно, даже с некоторой ненавистью, немалую ее часть выплескивала на Алену. Как я и пророчил в начале учебного года, когда мы шли с Колей после уроков во второй день 10-го класса, так и было. Гульмира Заировна по каким-то своим убеждениям, откровенно недолюбливала нас, хотя конкретных претензий не предъявляла: не с чего было!
Я догнал Алену. Чувствовал себя неловко, все же прошлый разговор был не очень приятным. Когда я поравнялся с ней, она посмотрела мне в глаза и, как и обычно, спокойно сказала: «Привет».
- Привет. Э…домой? – выдавив дурацкую улыбку, в ответ спросил я.
- Более чем вероятно – она ни на сколько не замедляла шаг. И смотрела вперед.
Не зная с чего начать, некоторое время прошел в молчании. Пять минут перемены прошли, оставалось еще десять. Но и когда они пройдут, это будет не важно. Наконец я нашелся:
- В тот раз я не сказал, просто из-за всего…был несколько потрясен.
- Чем? – она печально усмехнулась. – Моими странностями? – испытующе, с той же горькой насмешкой, она посмотрела на меня.
- Ох, нет же. У меня их тоже хватает… Я хотел сказать, что мне стихи очень понравились.
- Что ж, ты первый, кто их оценил.
- А до меня?
- Ты первый, кто их читал.
Я саркастически возвел очи горе.
- Опять чувствую себя таким особенным.
Алена усмехнулась:
- - Не обольщайся. Мне тоже так сначала показалось.
Откровенно говоря, я был ошеломлен. Хотя, стоит ли удивляться этому? Опять разочарование. Опять. Постоянно.Я привык к тому, что разочаровываю и рушу надежды верящих в меня людей. Привык, впрочем, и к разочарованию в других, но первое угнетает сильней.
- Понятно. У меня есть такая тенденция – разочаровывать окружающих… Но в этот раз, - я убрал из голоса ироничные нотки, которые вовсе не ощущал в душе, и вздохнул - на самом деле, жаль.
- Извини, Саша. Наверное, дело все же в тебе. Может в твоей апатии к окружающему?
- Я не всегда апатичен… Кроме того, мне интересно жить хотя бы ради творчества… Алена, я долго ждал такую как ты… А ты сейчас говоришь, и мне кажется, что это не ты, а, скажем, Кристина или кто-то еще. Что-то не замечал я, чтобы ты была слишком жизнелюбива. Неужели не ты говорила: «Я не антиобщественна, это общество – антименя?» Как Дарья, это меня восхитило.
Ступая по лужам, по-прежнему, смотря только перед собой, она долго молчала, и я рискнул взглянуть на нее. Она изменилась. Без следа исчезла издевательская насмешка и строгость черт. Печальные темные глаза слегка поблескивали от подступивших слез, лицо выражало душевную муку…
- Алена, подожди. Я пойду с тобой. Только сумку заберу… - я побежал в школу. Еще оставалась пара минут от перемены.

* * *

На кухне тихо гудел электрический чайник. Ручные часы показывали полдвенадцатого, в то время как те, что стояли на кухне, высвечивали без двадцати. В квартире стояла полнейшая тишина, если не считать мерные стоны издыхающего холодильника и редкие всхлипывания Алены. В то время как на улице царил Бог Хаоса, устроив впечатляющее светопреставление. На самом деле, просто было холодно, и по ветру носились бумажки да пакеты, наверное, где-нибудь опять снесло рекламный щит… Фразу про Бога Хаоса я произнес, чтобы хоть немного поднять настроение Алене.
Мы были у меня дома. Я хотел проводить ее домой, но она сказала что-то про отчима, очень плохого. Из ее тихих и срывающихся на плач, слов, я смог разобрать только, что он может оказаться дома.
Чайник забурлил и выключился. Я налил чая в две кружки. Специально не стал разбавлять кипяток холодной водой – после мороза улицы хотелось как следует согреться, к тому же я чувствовал, что нам предстоит не слишком легкий разговор. Не спеша, помешивал сахар, давая Алене время полностью успокоиться. Рядом крутился кот, Лапик, положил ему в чашку печенье…
Принеся кружки в свою комнату, где на кровати, поджав ноги, сидела Алена, протянул ей одну. Не сразу мы заговорили. Я чего-то ждал, и все не знал с чего начать. Начала она. Но ее голос вновь был суховат. На ней снова была маска отчуждения, неприятная маска, которую столь часто я ощущаю и на себе.
- В последнее время со мной что-то не так – сказала она, как будто цитируя свой дневник
- Угу – отпив осторожно глоток, я кивнул. Я сидел на кровати рядом с ней и не видел ее лица.
- Я не про видения… Не только о них. Я не могу разобраться в себе. В окружающих. Они все… они…
- Наседают, окружают плотным кольцом – подсказал я.
- Не только. Они учат, все хотят доказать свою правоту и научить жить. Я не люблю, когда так… когда так делают. Это навязывание приводит к сомнениям. Сомнения приводят к разочарованию, и все это ведет к отчаянию. – Она замолчала.
- Нет, что же я такое говорю, я хотела сказать совсем не это. Это всего лишь слабость последних дней.
- Но с этой слабостью сталкиваются, наверное, все люди, мыслящие несколько иначе. Я, например, в некоторой степени, завидую тем высокоинтеллектуальным зубрилам, что уезжают учиться в престижные заведения Европы. И дело не в том, что я хотел бы учиться в подобных местах с возомнившими о себе снобами, презирающими всех, но не видящими дальше собственного носа. Просто я знаю, меня с моими тройками-четверками и недоразвитыми талантами никто не услышит. А их…
- А они станут сильными мира сего. И все будут стремиться к престижу и богатству, глядя на них. Мы для них будем неудачниками – «лузерами».
- Человек не рожден для счастья – это заблуждение. Земля – место очищения от грехов, очищения огнем. Если верить некоторым людям… Однако, они просто закрывают глаза на правду, на нас.
И вновь молчание, нарушаемое тихим прихлебыванием горячего чая. И ветром. Но, кажется, Алена снимала маску, явное нежелание делиться своими проблемами с кем-то постепенно проходило. Она сказала:
- У Рэя Брэдбери есть роман «451° по Фаренгейту»… Не читал? Он о недалеком будущем, которое удивительно напоминает наше настоящее. В этом времени люди перестали читать серьезные вещи и поэзию; то, что заставляет думать запрещено и сжигается, нередко с владельцами этой литературы. Для уничтожения огнем были созданы специальные пожарные команды.
Осталась лишь развлекательная индустрия: глупые передачи, танцевальная музыка. Люди забыли заботы, жевали то, что им давали, а кому это не нравилось… Понятно, в общем, - репрессии, Сталин… И когда началась война, люди не обратили на нее внимания, зная, что все, как обычно, хорошо закончится, все пройдет стороной. Но в считанные минуты города превратились в пепел.
Очередной период задумчивого молчания. Подумать было о чем. И снова Алена продолжала диалог.
- Недавно в газете, в «Ладе», было про блаженного – взрослого мужчину с умственной отсталостью, в сущности, невинного ребенка, по вине пьяниц – родителей, лишенного дома и средств проживания. Сегодня – юродивый, год назад – проводник поезда, ставший бомжом и умерший у всех на виду на скамейке у «ШУМа». Или старик, примерзший к полу в своей квартире. А завтра, завтра – мы, никому не нужные, не умеющие жить. А могут только те, кто умеет подстраиваться. Но подстраиваться – значит, погрязнуть в разврате, льстивости и эгоизме. Примирение со злом, безразличие к несправедливости и излишнее самомнение – это самое худшее, хоть и самое распространенное, что есть в человеке. И подстраивание под эту действительность превращает людей в ничтожные эгоистичные существа. У Гете есть такие строки, произнесенные Фаустом как клятва при споре с Мефистофелем:

«Пусть мига больше я не протяну,
В тот самый час, когда в успокоенье
Прислушаюсь я к лести восхвалений,
Или предамся лени или сну
Или себя дурачить страсти дам, -
Пускай тогда в разгаре наслаждений
Мне смерть придет!»
(перевод Б.Пастернака)

- «Запомним!» - усмехнулся я.
- Самое страшное – мы смотрим на людей, окружающих нас и не видим их. И нам все равно, куда ковыляет этот старичок, почему эта женщина так печально глядит в окно маршрутки. И думают об этом немногие. И тяжело только нам.
- «Этот мир не ждет гостей и детей своих не крестит… Только нет земли и родины у блаженных и юродивых». Так всегда было.
- Тяжело думать об этом, тяжело понимать. Но еще труднее – знать. А я, я знаю, я вижу и чувствую, если на человеке печать смерти. Как Олеся из повести Куприна. Я знаю.
Задумчиво посмотрев на нее, я глотком допил остатки чая и решился спросить…

ГЛАВА 11. Дом

И вот мы были здесь.
Каким-то дворами, каким-то пустырями, но были здесь. Это место было реально.
Так же как и Дом.
Такое же, как во сне, место страха и одиночества.
Те же деревья, заросли кустарника, проросшего даже сквозь небольшие трещины в асфальте и почти покрывшего единственную небольшую дорогу, проложенную в этом месте. Сам дом был со всех сторон окружен высокими деревьями, вершины отдельных доходили даже до шестого этажа.
Сам Дом также ничем не отличался от виденного во сне: галерейный, девятиэтажный, с черными глазницами окон. Отсутствие каких-либо отличий от виденного во сне, лишь сильнее добавляло ощущение нереальности, ощущение очередного сна. И так же, как во снах, этот дом внушал глубокий страх своей мрачной отчужденностью от внешнего мира.
Не только дом явно был заброшен. Даже присутствия обитания бомжей я не заметил: ни бутылок, ни окурков… Ни одного шприца или старой газеты, контейнер для мусора также пустовал. Здесь вообще не было ничего намекающего на жизнь. Совершенно безлюдное заросшее место, где не слышно даже далекого городского шума, ни одной проезжающей машины. Не знал, что в пределах города может быть такое место, пусть и где-то на окраине.
Но не только шум города безмолвствовал здесь. Вскоре, начинаешь понимать, что ощущение давящей гнетущей тишины, обусловлено и отсутствием природных звуков – здесь не чирикали птицы, да и не было их здесь. Лишь заросли кустов и деревьев тихо шелестели под легким и ласковым дуновением прохладного ветерка в этот солнечный, но морозный день. Погода походила на ту, когда мы с Аленой беседовали на кладбище, разве только, что небо не было затянуто тучами, а было очень светлым и безоблачным. Тем не менее, само место по атмосфере удивительно напоминало кладбище.
Мы с Аленой долго молча смотрели на Дом. Только ее присутствие уверяло меня в том, что это не сон.
После длительного молчания, едва слышимым шепотом, я произнес:
- Это он. Из снов.
Негромко, но не шепотом Алена спросила:
- Ты когда-нибудь был здесь?
Я отрицательно покачал головой.
- А ты знаешь, что это за место?
- Нет, никогда раньше даже не слышал о нем.
- Я тоже. И этот дом… Мы ведь не пойдем туда?
- Не знаю. Я бы хотел… - начал я, но Алена резко оборвала меня.
- Нет, мы не пойдем. Ты, что, не чувствуешь?
- Чувствую. Ощущаю. Но хотел бы…
(хотел бы узнать, что в доме, чтобы, возможно, узнать и что это за место)
… А ты здесь что-нибудь видишь? Я имею в виду твои, ну, видения.
Она молчала, всматриваясь в пустые окна, и, наконец, несколько обижено, сказала:
- Нет, ничего. Но я думаю, что если мы пойдем в дом, то и ты и любой другой, что-нибудь увидит. Ясно же, что там что-то было.
- Вряд ли, любой. Вряд ли, это место открыто всем, иначе о нем все бы давно знали.
- То есть, мы, типа, избранные? – Алена насмешливо усмехнулась.
- Ну, можно сказать – я говорил серьезно. – Такое чувство, что этот дом похож на нас, меня и тебя: обиженный и отчужденный, он скрылся в собственном укромном уголке, где его никто не видит. Может поэтому, он открыт нам.
Алена покачала головой.
- Нет, ты не чувствуешь: это место пропитано страхом и скрытой угрозой. Здесь зло. Мы не можем быть похожи на него.
- Алена, после всего, что я написал, после всего, что сделал, я не знаю, чего во мне больше, добра или зла. Но разве сотворил я что-то хорошее за всю свою жизнь? И вряд ли сотворю. А разочарования, неприятности… Я ненавижу себя за это, за свою глупость, за все.
- Не слишком ли ты строг к себе? – она посмотрела мне прямо в глаза. – Ты кого-нибудь убил?
- В рассказах – да. А рассказы, как и сны, имеют свойство оживать.
- Даже если и так, не ты будешь виноват в смерти. И с чего ты взял, что именно сочинения воплощаются в жизнь? Может, они только предугадывают ее? Я не понимаю тебя. У меня такое чувство, что тебе уже все безразлично, и ты не борешься за свою жизнь.
- Может и так.
- Я не понимаю.
Теперь настала моя очередь заглянуть ей в глаза:
- Мы живем с тобой в очень близких мирах, Алена, но все же, разных. Я тоже в тебе не все понимаю.
Она отвернулась и прошептала:
- Пойдем отсюда.

* * *

Аскар Сагатович, преподаватель химии в одной из актауских школ, уже около месяца жил, находясь в состоянии алкогольного запоя. И не подозревая, что уже уволен с работы.
Полдня пил, полдня спал. Проводил бессонные ночи у окна, наблюдая двор. Наблюдая бомжей, копошащихся в мусорных баках, не думая, что он уже почти такой…
Наблюдая за их вечными «друзьями» – собаками.
И сейчас, та же печальная картина: почти голый мужик сидит на табуретке перед окном, рядом с ним, на столе, бутылка, а за ним на старом, обшарпанном кресле лежит, ворочаясь в беспокойном сне, исхудалый и облезший пес.
«Дураки, дураки, что со школой не понимают»… бормочет он себе под нос и пес приоткрывает глаза. Глядит ему в спину потухшим взглядом. Но хозяин о нем забыл и обращается не к нему. Собака закрывает глаза и ждет смерти. Хочет смерти, устав от побоев хозяина, ставшего так быстро бессердечным.

* * *

События, которые я опишу ниже, случились на следующую ночь после нашего с Аленой визита к Дому. Визита, полного печали и последующего страха.
Следующие события также реальны, однако гораздо более ужасны. Подобного ужаса я не испытывал доселе, разве, что во сне с сатанистами. Впрочем, этот случай в очередной раз заставил меня задуматься: а во сне ли?
Несмотря на то, что последующие события и были столь ужасны, они все же легко объяснимы естественными факторами реальной жизни, но от этого они не становятся менее страшными.

* * *
Я проснулся среди ночи и не понимал, что же меня разбудило. Но что-то было действительно не так. Что-то разрушало привычную тишину. Я не понимал что.
Проснулась мама (отец уже неделю как на вахте). А я, окончательно просыпаясь, начал улавливать значение тех звуков, что нарушали тишину. Это было какое-то царапанье, царапанье за входными дверьми…
Лежа с раскрытыми глазами, я слышал, как мама подошла к дверям и, открыв первую из них, громко, едва не крича, спросила: «Кто?!».
Сердце учащенно билось. Я начал понимать суть происходящего.
Я слышал, как мама подошла к телефону и набрала номер,
(неужели???)
короткий номер, и почти истерично произнесла:
- Алло, милиция? Ко мне лезут воры! Адрес…
Я встал и быстро оделся. Понял, что что-то забыл. Вспомнил и одел очки.
В первую очередь пошел на кухню и взял большой нож. Проходя мимо входной двери, я отчетливо увидел, что ее кто-то дергает с обратной стороны. А дверь закрыта лишь на щеколду, не на замок! Она может вот-вот сорваться.
Мама стала ее держать. Не то царапающие, не то клацающие звуки прекратились, но кто-то за дверью по-прежнему дергал ее. Совершенно молча, он просто с короткими интервалами в несколько секунд тянул ее на себя и отпускал, вновь тянул…
Подумав, я взял со столика дезодорант. Мне казалось, что я действую на удивление логично и обдумано, несмотря на мучивший меня страх.
Я выглянул в окно. На освещенный светом фонаря, прикрепленного к нашему дому, двор, въехала машина. Увы, обычная машина.
Еще пару минут я смотрел в окно в надежде, что помощь вот-вот явится. В глухой промерзшей тишине за это время не раздалось ни звука. Отойдя от окна, еще несколько минут, стоя на одном месте, сжимая в правой руке нож, а в левой - дезодорант, я шепотом читал молитву. Все это время, мама держала за ручку дверь, а кто-то с обратной стороны продолжал ее дергать.
Шепча «Отче наш», я вспомнил как однажды, в девятом классе, Нариман, бывший одноклассник спросил меня, верую ли я.
- Верю ли я? Да… Да. – Ответил я и тут же спросил. - А ты?

Он отрицательно покачал головой, но с каким-то сомнением. Тогда я задумался: а верю ли я?
Сейчас, испытывая глубокий ужас, я искренне верил. Сейчас я мог ответить, не задумываясь.
Мама попросила меня подержать дверь. Пока я держал ее, она снова позвонила в полицию. Ей ответили, что уже выехали.
Следующие минуты были кошмаром. Кто-то за дверью продолжал дергать дверь. Так же бессмысленно, с интервалами, не прибавляя силы; только снова добавились эти царапающие звуки. И мне казалось, что я слышу его дыхание за дверью. Может , это был ветер, может, воображение.
Мне хотелось отпустить эту дверь, просто закрыть вторую, более толстую. Пусть он оторвет эту дверь, но вторую он бы не смог. Только бы не встретиться с тем, кто за дверью. Только сейчас я догадывался о том, кто это мог быть. Но не мог даже сформулировать мысль, столь чудовищной она мне казалась.
Чудовищной, но не нереальной.
Я не хотел смотреть в пустые бессмысленные глаза соседа. Как тогда, на кладбище…
Я молился. Лапик крутился поблизости.
Подошла мама и сказала, что полиция приехала, я дал ей держать дверь. Я больше не мог выносить такой близости с чем-то, что сопело и негромко царапалось за дверью.
Она посмотрела в глазок, но ничего не увидела. В подъезде не было света.
Но и полиция никого не увидела. Пришлось сказать, что «воры» ушли до их приезда. Высунулись соседи и подтвердили, что слышали, как кто-то пытался открыть нашу дверь, потом, видимо ушел.
Он ушел. Но безмолвный страх остался. Я боялся того, что он вернется за мной. Ведь я – свидетель его воскрешения.
…Если это действительно был он.

ГЛАВА 12. Еще один дождь…

Да, они все не понимали меня, они не любили и не питали ни капли уважения к тому, что нравилось мне. Да, потому что, в то время как все «прогрессивное человечество» слушало попсу и рэп, и гуляло до ночи, глотая экстази на дискотеках, я слушал Агату Кристи («О, тоска без начала. О, тоска без конца») и Пикник, зачитывался допоздна рассказами Лавкрафта и Эверса, сатирой Булгакова, вникая в суть… А если это не удавалось, то хотя бы просто «варился» в образах. Я выбрал то творчество, которое мне действительно было близко по духу и мироощущению, мне нравилась философия. Я любил копаться в сознании, любил заглядывать чуть глубже, чем надо, «читать между строк». Они так не умели (или не хотели уметь), потому они не понимали смысл этого, потому они не понимали меня. Сначала это тревожило, а потом стало частью жизни. Но было обидно за некоторых... Кристину, например. Что ж, однажды Алена ответила Гульмире Заировне, которая саркастично называла ее «белой вороной», ответила, и я тихо завидовал ее способности всегда сказать нужные слова: «Есть белая овца среди черных овец, есть белая галка среди серых ворон...» И лишь позже я услышал эту песню Nautilus-pompilius´a «Наша семья». А следующие строки были таковы: «Она не лучше других, она просто дает представление о том, что нас ждет за углом».

* * *

«У реки, где со смертью назначена встреча,
У моста, где готовятся к страшным прыжкам,
Кто-то нежно кладет тебе руки на плечи
И подносит огонь к побелевшим губам.
Это сестры печали, живущие в ивах,
Их глаза, словно свечи, а голос – туман.
В эту ночь ты поймешь, как они терпеливы,
Как они снисходительны к нам…»

Она грустила в темноте, а по окнам стучал дождь…

Закрытая дверь комнаты заглушала звуки квартиры, и она не слышала, как отчим бьет маму, как кричит матом.
Она была одна. И лишь в ушах, вливаясь сквозь маленькие наушники, Вячеслав Бутусов напевал ей тихую песню.

«Сестры печали идут за тобою,
Пока не умрешь.
Идут за тобою,
Пока не умрешь…»

Сестры печали были с ней, так же как девушка, потерявшая крылья и одинокая птица, и тот безумец, который так в нее влюбился, поднялся вслед за ней, и разбился с ней вместе…
И это не давало сойти с ума. Вячеслав Геннадьевич создавал спасительный барьер между безумием жестокости и объяснением смысла… Она была одна, она не была одинока. Был кто-то еще. И можно было забыть про дождь и про всех, кто тебя окружает. Внутренний мир открывал спасительные двери.

* * *

«О Боже, я и ты в тени у воды.
Шли дорогою мечты
И вот мы сохнем как цветы.
Одуванчики – девочки и мальчики.
Глаза блестят ла-ла-лайла,
Но это яд ла-ла-лайла.»

Я улыбался. Завтра все решится. Грустная улыбка осознания и покорности. Завтра я умру.

«Дворник, милый дворник,
Подмети меня с мостовой».

Улыбка грустного веселья последнего дня.
«Дворник, дворник,
Жопа с метлой».

Прошло немало времени, однако его могло быть больше. Вспоминалась ли жизнь? Разве что, последние три года, потому что, несмотря ни на что, именно они были осознанной жизнью. Именно они определили выбор, определили судьбу…
Никто ничего не знал, и знать не мог. А я ничего не хотел. Возможно, еще не все потеряно, возможно, мне вдруг повезет…
Не переставая, весь вечер лил дождь. Но он заканчивался, заканчивался день. Один из любимых альбомов Агаты Кристи подходил к концу. Хотелось прослушать все, но нельзя. Возможно, еще успеется. Возможно.

«Мы выпили жизнь, но не стали мудрей.
Мы прожили смерть, но не стали моложе».

* * *

За окном тихо и печально накрапывал дождь. Еще один… Стекло покрылось мокрыми разводами, но за ними она видела голую и пустынную улицу. Осень давно вступила в свои права.
Начался урок, и ей пришлось отойти от окна и сесть за парту. Погрузиться в мысли. Она хотела домой. В душе было также как на улице. Она хотела туда, в пустую тишину.
Было 7 ноября. Все было как прежде. Она не почувствовала изменений. Все были теми же. И Саши не было. Она знала, почему. Он пошел в то место, где, как ему казалось, найдет ответы. Ему не надо было идти туда, она чувствовала это и надеялась, что он откажется от своего решения. Да и она не могла еще раз идти туда.
Все было как прежде. Лишь неделю назад похоронили Гульмиру Заировну.
Перегруженную маршрутку, на которой 32-летняя учительница возвращалась с работы, просто перемололо выезжающим навстречу КАМАЗом.
Это было ДТП, но перед глазами Алены по-прежнему стояли полные ненависти лица родственников Гульмиры Заировны. Эти лица смотрели на одноклассников Алены, они смотрели на нее. Не могла Алена забыть и проклятья, что шептала им в спину мать Гульмиры Заировны.
На следующий день в школу приходил священник. Учеников и учителей в этот день пораньше отпустили домой. А священник занялся чисткой школы: обрызгиванием стен святой водой и чтением молитв.
Позже учителя говорили, что причиной смертей и несчастий, как оказалось, было небольшое старинное захоронение, на котором построили школу. Непонятным оставалось, почему только в последнее время души усопших проявили такую бурную деятельность (до этого за 10 лет в школе умерло только два человека). Священник отслужил панихиду по умершим и упокоил их с миром.
Алена этого не чувствовала. Все было так же.
И те же лица: Гуля, Берик…
И день еще только начинался.



ГЛАВА 13. Заброшенный дом и кто был в нем.

Я быстро шел и нервно оглядывался. Но пока не заметил никого. Хотя я прошел уже все расстояние от 29-го микрорайона, ** дома до фонтана с часами в 12-м. Я хотел получше рассмотреть этот город. Город с его всеми чертами небольшого провинциального городка: единственной центральной дорогой и ездящими по ней автобусами и маршрутками № 3, с магазинчиками, заполонившими все первые этажи домов, стоящих у центра и… эту осеннюю слякоть*. Но мое сознание не реагировало на мелочи, ставшие привычными, а искало их. Я бегло осматривал лица прохожих и их одежду. Некоторые смотрели на меня с непониманием, а то и вовсе странно.


*Конечно, Актау сложно считать небольшим провинциальным городком. Город заметно растет, его улицы крайне редко бывают пустынными даже по ночам. Лет 5 назад и даже менее, конечно, все было несколько иначе. По ночам город не блистал огнями, и даже по центру было слишком много пустырей и недостроек (примером может служить Музыкальный театр, простоявший 10 лет в виде неопределенного каменного сооружения с черными провалами и лишь недавно достроенный за очень короткий срок). Но все же, по сравнению, хотя бы с Карагандой, Актау – провинция.

Они были здесь. Я это знал. Покойник уже приходил за мной, значит, и они меня ищут. Они должны быть здесь, в центре, ничем не примечательные, наряду с обычными людьми
И они появились. Уже у дома связи. Взгляд просто пробежал по одному из людей. На лишнюю секунду задержался на нем. И заметил как из - под рукава кожаной куртки на мгновение той лишней секунды вынырнул кончик длинного кривого ножа.
Человек с неприметным лицом, лет тридцати, в кожаной куртке и джинсах стоял метрах в 6-ти от меня, но я увидел, как лезвие блеснуло на солнце. Похоже, больше никто и не увидел.
Он медленно пошел ко мне.
Я побежал.
Не разбирая дороги, едва не сталкивая прохожих. Только пробежав два микрорайона, я рискнул остановиться и обернуться. Поначалу не увидел никого, но уже спустя мгновение мой взгляд встретился с глазами, - холодные и бесстрастные, они смотрели прямо на меня. Лицо не выражало эмоций. Он, по-прежнему, не спеша приближался ко мне.
Простоял еще с секунду, всматриваясь в эти глаза, в эти ужасные невыразительные глаза, которые с мрачной ненасытностью следили за моим все возрастающим страхом. Еще мгновение и я бы сошел с ума. Но я побежал. Уже не оглядываясь.
Перебежал через дорогу к шестому микрорайону и устремился вглубь. Отсюда я мог попытаться срезать путь до церкви и укрыться в ней, хотя и не был уверен в том, что он не может войти туда. Но мне надо было в другое место. И я помнил, что путь должен лежать где-то здесь. Обдумывая все это, я ни на секунду не замедлял бега. Ноги болели, вся грудь ныла, хотелось пить. Сердце учащенно билось и от бега и от страха, и казалось, вот-вот и разорвутся все те артерии, что удерживают его. Но я ни на секунду не замедлял шага.
Ветер бил мне в лицо, но дождь немного стих. Ненавижу осень.
На лицах встречных людей все яснее проступали зловещие ухмылки и пустые глаза мертвецов.
Ударил гром и дождь пошел с новой силой.
«Не уйдешь» – беззвучно шептали их рты (или это ветер?!),
«От смерти не уйти», «Она везде найдет», «Она идет за тобой».
В облике сатаниста с ритуальным ножом.
Навстречу мне шагали нечастые потоки мертвых людей с бессмысленными взглядами, полными тупой враждебности.
Небо затянуто серыми тучами. Время от времени раздавались громовые раскаты. И усилившийся дождь покрывал все впереди.
Поскользнувшись на покрытом грязью песке, я упал, и очки потонули где-то в грязи, потому что, услышав неспешные шаги, хлюпающих по грязи ног позади себя, я после неудачной попытки нащупать их, просто бросился бежать. Дальше бежать.
Потому что смерть не спеша шла за мной.

* * *

Я оказался там, куда стремился. Без очков я не могу рассмотреть четко ни одного предмета дальше трех метров от себя. Однако вижу общий вид и в знакомой местности легко пойму, что это за место. Хотя из-за проклятого дождя видимость была гораздо хуже, как при тумане.
Дом, одинокий дом в заброшенном и заросшем дворе несуществующего микрорайона.
Деревья раскачивались от порывов ветра, а капли дождя барабанили по карнизам пустых окон.
И, несмотря на то, что на улице была середина дня, темное небо создавало иллюзию раннего вечера.
Из зарослей кустов донесся какой-то звук, который мог быть шумом пробирающегося человека.
С кривым ритуальным ножом.
Войдя в Дом, я в едином порыве, вбежал по ступенькам до пятого этажа. Отдышавшись, я вышел на галерею и посмотрел вниз. Ветви раскачивающихся деревьев доходили даже досюда и сквозь их пелену я не смог разглядеть буквально ничего. Ни то, что внизу, ни, как бы я не напрягал слабые глаза, лишенные последней опоры – очков, но так и не увидел ни намека на город где-то там вдали.
Я обернулся. И в ужасе отпрянул назад.
На меня уставились одновременно порядка восьми пустых окон. Двери рядом с ними были, в основном, плотно прикрытыми и только одна беспрестанно похлопывала. За черными квадратными провалами можно было различить коридор и немного комнаты, в большинстве своем, абсолютно пустые… но не всегда.
Перед глазами всплыли какие-то обрывки событий во всех этих квартирах разом. Какая-то кровавая вспышка давно забытых событий.
Я внимательно осмотрел квартиры за этими голыми окнами и заметил, что почти везде они заросли паутиной и комочками грязи.
По лестнице раздались шаги.
Сначала я хотел бежать. Я совсем забыл о нем. И все-таки я полез в окно и, стараясь не смотреть по сторонам, скрылся за входной дверью. Рядом со мной была дверь в ванную. Из-за этой двери несло сыростью и затхлостью. Далекими, давно прошедшими временами. Временами, некогда, возможно, и светлыми и чистыми, временами, покрывшимися плесенью и ржавчиной водопроводных труб.
Я всем телом ощущал окружающую меня паутину: она липла к куртке, к волосам и лицу. Но я сидел, вжавшись спиной в холодную и сырую дверь ванной комнаты, плотно закрыв глаза. Я ждал, слушая сквозь вой ветра и шум дождя, тихие шаги. Они четким эхом отдавались в стенах пустого дома. В стенах полного безмолвия. Я сидел, вжавшись спиной в сырую дверь ванной, дрожа от холода, холода и страха.
Казалось, что время измерялось только этим эхом, эхом неспешных шагов. Они уже раздавались на площадке. Сейчас они направятся сюда, вперед по галерее, все так же неспешно. Как знаток живописи в картинной галерее, он будет останавливаться у каждого отверстия окна, и заглядывать в пустое, видное насквозь, нутро квартир. Будет заглядывать, и видеть потоки ливня с другой стороны. Будет ждать, выслушивая звуки дыхания и биения сердца. И идти дальше, от одной квартиры к другой, от восемьдесят первой к восемьдесят второй, от восемьдесят второй к восемьдесят третьей… И дойдет, дойдет до следующей.
Я сжался в комок, еще крепче прижав колени к груди, еще плотнее опустив в них голову и обхватив их руками. Еще сильнее закрыв глаза.
Сатанист на время задержался на этом этаже, видимо осматривая коридор галереи. Я перестал дышать. Он ушел, но я все еще не дышал.
В нервном ожидании прошло еще около пяти минут, которые казались вечностью. Я был уверен, что не выдержу. Но вот я услышал шаги, спускающиеся по лестнице вниз, мимо этажа, где я укрылся.
Надо было подождать еще немного, но я больше не мог. Осторожно вылез из окна и, прислушиваясь, начал медленно подниматься вверх. Почему-то мне казалось, что там безопаснее.

* * *

На верхних ступеньках, на подходе к площадке девятого этажа, я замер.
На площадке у лифта, закрывая ход к галерее, на затянувшей все видимое пространство, раскачиваемой ветром, округлой, но с острыми углами, паутине, висел паук.
Огромный нереальный паук. И, тем не менее, безволосое серое тельце и длинные тонкие ноги были слишком настоящими, чтобы поверить глазам.
С виду обычный домашний паук. Только увеличенный до размеров крупной собаки. А вокруг были десятки обычных мелких пауков, а в стороне полупрозрачным силуэтом, похожим на другого огромного паука, висела неподвижная сброшенная кожа отвратительного создания. Я нахожусь в призрачном заброшенном доме, замкнутый между чудовищным пауком и фанатичным убийцей.
Этого не может быть.
Но ведь во сне возможно многое.
Нельзя только проснуться в холодном поту.
На улице прогремел гром.
Я понял, что это не мой город.
Сбежав по лестнице вниз, я бросился через перила площадки.
Потому что понял, что это и не моя реальность…

ГЛАВА 14. Эпилог

Ранним утром четверга на скамье у свежей могилы сидела симпатичная девочка лет 16-ти. Небольшие печальные глаза слегка блестели от подступивших слез. Рядом лежал школьный рюкзак.
Морозный ветер трепал темные волосы средней длины, собранные в небольшой хвостик. Легкая куртка не могла согреть в это холодное утро.
Земля еще оставалась сырой от недавно прошедших дождей.
Вокруг кружили и переговаривались вороны. Время от времени, садясь на надгробия и кресты, они подолгу внимательно смотрели на нее.
Души злых людей следили за ней.
А ей было уже все равно. Люди, которые ее понимали, умерли. У нее было две могилы, отца и эта. И ничего в этой жизни.
Холодный дождь,
Он скользит по лицу.
Столь похожий
На холодные слезы.
«Все не так плохо» –
Шепчет мне невидимый друг,
Который приходит внезапно,
Вот так, вдруг, вдруг.
Я не верю ему.
Кто друг, кто враг,
В завесе дождя
Не разобрать.
Я любуюсь дождем
В открытое окно.
Пора спать,
Но я в квартире одна
И буду любоваться
Им до утра.
Слезами он скользит
По лицу.
Я буду ждать дня,
Сквозь завесу дождя.
Я буду ждать дня…
День пришел, ничего не принес. Дождь прошел, но остался в ее душе. Ее унылые строки были бездарны. Она сейчас это поняла. Ей было уже все равно.
Где-то вдали пронеслась стая чаек, гулким эхом раздался их смех. Смех над ее несчастной судьбой.
Как бы то ни было, но она проживет эту судьбу. Она никогда не вернется в то место, чтобы попасть в тот мир, что очень похож на этот, но все же другой. В тот мир, что так похож на наш, но что-то его всегда отличает. В тот мир, куда ушел он, спрыгнув из окна своей квартиры. А то, что было на самом деле, она сохранит в сердце.
* * *
Но ведь это тоже лишь сон?

ПОСЛЕСЛОВИЕ

1. Мое Почти Откровение – насколько оно мое.
В первую очередь стоит заметить, что это не автобиографическое произведение, несмотря на то, что некоторые события, имевшие место быть, все же присутствуют. Также есть несколько реально существующих людей, являющихся прототипами некоторых персонажей, хотя, в большинстве случаев, имена изменены.
Что же касается главного героя, то это, ни в коем случае, не автор, это лишь персонаж, с помощью которого автор передает свои взгляды на окружающие события, имеющие место, возможно, и в его жизни.
Столь немаловажный образ, как человек, оказавшийся единственным близким главному герою, несколько сложнее. Он не подразумевает под собой какого-то реального человека, а являет собой собирательный тип, являющий, с одной стороны, почти полную схожесть с главным героем, с другой стороны, противоречащий ему. Это более сильный, имеющий волю к жизни, тип.
Человек более трезво и менее отчаянно, смотрящий на столь же ужасную жизнь. Стоит также заметить, что для этого человека жизнь представляется ужасной, в основном, в силу жизненных обстоятельств (жизнь с отчимом, предательство подруг), благодаря которым, ему (человеку) открылся взгляд и на всю жизнь. Образ Алены ничто иное, как некая часть сознания/осознания автора, так же как и главный герой, Саня.
Главной целью повести являлась все же не социальная тема школьной (и вообще жизненной) Системы, она явилась лишь основой для понимания жизненных убеждений автора. Окончательной целью являлось нагнетание (вовсе не ужаса) на читателя чувства безысходной тоски. Чувства, в котором столь часто пребывает ваш покорный слуга. Но если кто-то, прочитав сие творение, повнимательнее присмотрится к миру, в котором мы имеем несчастье жить, и быть может, изменит к нему свое отношение в соответствующую сторону, автор будет только рад.

2. Дома из снов.
Теперь о самом творении. Для автора эта повесть являлась неким экспериментом и в области самопознания и в области социальных тем.
Не очень аккуратное и порой бредовое повествование, включающее в себя массу ненужных, а иногда даже мешающих моментов есть свидетельство того, что автору еще слишком рано браться за самоанализ и чрезмерный символизм.
Образы в повести – это, в основном, Дом и…Алена. Дом подразумевает собой самые чуждые и темные, скрытые, но существующие уголки подсознания автора. (этот дом похож на меня, такой же обиженный и отчужденный – говорит он, но и сам не верит, что может быть таким. – Здесь зло и угроза, он не может быть похож на меня).
Огромный отвратительный паук на верхнем этаже дома, - видимо, некая душевная травма, представляющаяся автору чем-то мерзким и неправильным. Предполагается, что остальные образы, не столь важные, читатель разберет сам.
Кстати, и образ Дома (домов) и образ паука позаимствованы из реальных снов.
Совершенно излишними кажутся главы про сатанистов на кладбище. Возможно, это и так, но это лишь развлечение по нагнетанию атмосферы, как выясняется, неудачное.
Еще хотелось бы немного вспомнить все то, что было сделано до, и подвести черту под Моим Почти Откровением как новым уровнем творчества, несколько более высоким, нежели цикл Они.

3. То, что ушло…
Итак, холодной и страшной зимой 2002 года были написаны Они, положившие начало одноименному циклу. Главным недостатком Они (как и двух продолжений), на мой взгляд, является американизация сюжета. В первую очередь это заключается в английских именах и названиях, зачастую выдуманных. За последующие полгода было написано немало рассказов, как длинных, так и коротких. Наиболее интересными мне представляются Древний склеп и Пять ночей в деревне. Но останавливаться на них не имеет смысла.
С середины лета 2002 приостанавливается так бойко начатая работа над циклом Они и возобновляется спустя год, летом 2003. За это время появляются Фэнтези Тьмы и Хаоса. Из четырех рассказов важную роль играет последний, писавшийся полгода – Неизвестный герой. В этом рассказе присутствуют некоторые философские размышления и довольно интересный сюжет.
Дописанные Они пополнились всего тремя (или же четырьмя, если считать Балкон) рассказами. Сгоревшая больница – едва не первый рассказ, где присутствует символизм и вообще уделено внимание реальной жизни.
Символизм заключен (если кто не понял) в образе самой сгоревшей больницы, олицетворяющей некое место, где те, кого называют заблудшими душами, обретают приют. Смысл заключен в том, что если отнять у них даже столь сомнительное пристанище, заблудшие люди обрекаются на неспокойные скитания. В данном случае больница сгорает, оставляя психически больных (и теперь уже мертвых) скитаться среди людей.
Ритуал Анубиса – рассказ на тему «до чего доводит фанатизм» или «что бывает с людьми, которые смеют прикалываться над вещами, дорогими другому человеку».
И вот, собственно, Мое Почти Откровение, первая редакция (а точнее, наброски) которого были написаны еще осенью 2003. Ну а то, что получилось в результате, вы только что прочитали сами.
И напоследок:

Я танцую не в такт,
Я все сделал не так,
Не жалея о том.
Я сегодня похож
На несбывшийся дождь,
Не расцветший цветок».

Я невидим (Пикник)

В тексте приводятся цитаты из песен групп:
Пикник (автор – Эдмунд Шклярский, кроме (5) – Э.Шклярский и Алина Шклярская).
1. Ночь (Дым – 1982, Иероглиф – 1986, The best – 1998).
2. Осень (Чужой – 2002).
3. Здесь под желтым солнцем ламп (Чужой – 2002).
4. Мы как трепетные птицы (Харакири – 1991, The best – 1998)..
5. Этот мир не ждет гостей (Тень вампира ( & Вадим Самойлов) – 2004).
6. Еще один дождь (Стекло – 1997).
7. Я невидим (Родом ниоткуда – 1988)

Nautilus-pompilius (автор – Илья Кормильцев).
1. Эти реки (Чужая земля – 1992, Акустика – 1996).
2. Нежный вампир(& Аквариум) (Яблокитай – 1997).
3. Наша семья (Разлука – 1986, Никомуникабельность – 1988, Акустика – 1996).
4. Сестры печали (Яблокитай – 1997).
Агата Кристи (автор – Глеб Самойлов, кроме (2) – Э.Шклярский и Алина Шклярская).

1. Нисхождение (Позорная звезда – 1992).
2. Этот мир не ждет гостей (Тень вампира (Пикник & Вадим Самойлов) – 2004).
3. Тоска без конца (Opium – 1995).
4. Дворник (Opium – 1995).

А также из трагедии Иоганна Вольфанга Гете «Фауст» (1773-1831) часть первая.



Осень 2003,весна 2004,осень 2004