[@ловецтем]

У меня долгое время получалось писать эту историю, пользуясь неким отстраненным персонажем, не ставя его в собственное положение, отзываясь о нем, как о лице, хоть и близком, но все же в большей степени чужеродном. Несколько страниц это удавалось, и все шло вроде бы по намеченному плану, плану, набросанному впопыхах и наспех, сделанному с одним лишь желанием создать процесс повествования таким, чтобы он на минимуме затрагивал мои мысли и в большей степени интересовал читателя. Теперь же мне ясно, что изолгаться до такой степени и мне слишком трудно, все-таки придется признаться, что Семен Гусаров – это, в сущности, я; и история его – история моя; потому, хоть не всецело, но все же больше, чем кто-либо иной, я могу описать чувственный мир этого, опять срываюсь на третье лицо, персонажа.
Объяснить такую вялую попытку было бы правильным, так как помимо всего прочего, помимо оправдания и утешения, это крепким звеном дополняет сказ и объясняет суть некоторой философии, заключенной и во мне и, собственно, в произведении. Дело в том, что даже к себе, к тому Гусарову, что был тогда там, в той смрадной и тихой квартире, я не могу относиться окончательно, как к самому себе. Он все равно чужой, он так же чужд мне, как чужд был ему тот Гусаров, которому еще снились детские кошмары и виделись чудеса в каждом изгибе бытовой жизни, в каждом ее проблеске. Мне стыдно признаться, и одновременно гордо сознавать это всякий раз с новой правдивой силой, но я пожрал того Гусарова и не оставил от него ничего. Я преступник. Я совершенно другой. И тот Гусаров в свое время сожрал своего предшественника. Внешне, может быть, кто-то и не смог бы это заметить. Но все происходило внутри оболочки с круглым лицом и плоским выражением грубоватой античной маски. Иногда мне казалось, что не только многочисленные мои «я» сменяют друг друга, но и тысячи их способны существовать одновременно, иногда они меня пугали, особенно когда начинали ссориться, или, что еще хуже, выяснять, кто же наконец останется победителем в следующей схватки и займет главенствующее место. Мне было страшно, потому что я не был ни одним из тех Гусаровых и одновременно все-таки состоял каждым из них, частицей ли, или же целиком. Еще до описываемой ситуации, задолго до ней, когда у меня была семья и имелось множество якобы жизненных якобы ценностей и даже устремлений, я порой-таки заглядывал в зеркало, недоуменно разглядывал свое лицо, свои глаза. Пытался угадать, что же из себя может представлять оболочка, что она обозначает, к чему это мясо, эта кожа, почему это все такое, почему это так, раз основные «Я» совсем не похожи на это и существуют за пределами этого, никак ни от чего не оставаясь в зависимости? Семья замечала за мной странности, впоследствии и жена. Когда я отделился от семьи, а это произошло для возраста моего слишком рано и поспешно, когда я, словно дорогой и невыносимый предмет, был приставлен к своей жене, некоторые мои странности все больше выплывали наружу даже и для меня, ведь в семейном, родном, отеческом кругу обычно некоторое не замечается, уж неизвестно по какой причине. Жена же, особенно поначалу, является крайне посторонним человеком, и она видит много всего, и она удивляется, и когда замечаешь ее удивление, невольно начинаешь приглядываться и к себе и ко всему тому, что считается в тебе странным. Но исправляться мне было некогда, и я не видел в том никакого смысла. Если уж бежать от своих личностей, то это надо делать самоубийством, чего я совершать не хотел, а пытаться как-то скрыть и затуманить их – все равно что тушить огонь бензином. Или, в более красивой форме, вместо того, чтобы зарабатывать деньги, лежать и представлять себя богачом в то время, когда ни в одном кармане нет ни единой копейки. Я все оставил, как есть, и жена меня покинула и момент того расставания, кстати, так и не запомнился мною, я остался в своей почти новой квартире один, наедине с тысячью Гусаровых и почти забыл о том, что здесь должна была быть еще и та незнакомая женщина.