[@aleks4d]

Судьба страха




Последние четыре года своей жизни, я был тем, кого принято называть готами. Причем усердно соответствовал этому образу во всем, что бы ни делал. Следуя принципам направления, почти все свое время я уделял чтению произведений писателей, работающих в жанре мистики или «черного фэнтези». Меня привлекали странные, полубезумные рассказы Эдгара По, невероятные миры Лавкрафта, книги Эверса, Майринка, и философская литература.
Таковы же были и мои музыкальные пристрастия: особняком стояла Lacrimosa, которую я слушал ежедневно и еженощно; а также классическая музыка, из которой выделял определенные произведения. Отечественной музыки я же, в основном, чурался по необъяснимой мне причине, по достоинству оценив лишь альбом «МайнКайф?» группы Агата Кристи и некоторые творения Пикника.
Мои мрачные увлечения, которые меня вовсе не угнетали, а дарили силу, вполне дополнял и внешний вид, благодаря которому меня вряд ли можно было принять за кого - то, кроме того, кем я был. Черные джинсы или брюки, черные свитера, футболки, пиджаки… Все, что я носил, было цвета воронова крыла, и изредка поблескивало серебряной цепочкой, браслетом или кольцом. Именно серебром, так как золото презиралось, как символ стандартных ценностей, бессмысленно пролитой людской крови. Черный же цвет – как возможность показать, что много больше можно выразить в одном цвете, нежели всех цветах жизни, столь серых в действительности. Густые темные волосы до плеч и глаза, которые я изредка подводил, но обычно их скрывали темные непроницаемые стекла очков, завершали мой образ, временами страшно пугающий старушек и прочих благовоспитанных граждан. Они меня принимали порой, то за сатаниста, то за представителя сексуальных меньшинств. Из-за последнего мне особенно часто доставалось: дважды меня сильно избивали некие непонятные типы, принадлежащие, судя по всему, к какой-нибудь группировке скинхедов. Нередко же меня останавливали и органы власти, дабы проверить документы. Но ради принципа индивидуальности и стиля жизни, который мне действительно был близок, я готов был стерпеть и более жестокие унижения.
Все последнее время я проживал с Катей, бывшей однокурсницей. Год назад мы вместе покинули университет, поняв, что переводческое дело не для нас. Катя полностью разделяла мои вкусы, а точнее, именно благодаря ей они формировались и развивались. Благодаря ей из потенциального гота я смог, наконец, стать им полностью.
Ее внешний вид также был схож с моим, да и вообще, было в нас что-то похожее.
Мы жили, снимая квартиру и надеясь в самом скором времени пожениться. Обеспечивали мы себя скудным заработком, который Катя получала, продавая свои картины, оцениваемые лишь немногочисленными любителями искреннего искусства, коим мы и считали изображения мертвых чаек на море, могильных цветов, хмурых лесов и подобных символов декаданса, а также полуночных видений. Благо, нам время от времени, помогали ее родители, жившие в городе; в то время, как мои, оставшись в том провинциальном городке, что я с радостью покинул, даже не знали, куда мне писать. Но и этого заработка хватало только на оплату за квартиру и на питание, поэтому о женитьбе мы могли лишь мечтать.
Именно мечта о том, что Катя действительно станет моей невестой, привели меня к участию в деле, которое нашу нетвердую, мрачную, но при том счастливую жизнь, превратит в воющий холодный страх.
Случилось так, что судьба свела нас с небольшим кругом людей, которые так же, как и мы, называли себя готами и придерживались схожих взглядов. Но радостное знакомство с людьми, разделяющими наши пристрастия, было омрачено тем, что наши первые друзья, как вскоре оказалось, были всерьез увлечены оккультными науками. Тем не менее, между нами завязалось нечто вроде приятельства. Но после нескольких совместных спиритических сеансов и осмотров кладбищенских достопримечательностей, мы с Катей все же привыкшие к одинокой и уединенной жизни, в которой мы посвящали себя чтению, философии и творчеству, стали постепенно, но, возможно, несколько торопливо, отходить от круга недавних знакомцев. Эта поспешность была вызвана также и тем, что спустя какое-то время мы поняли, что они употребляют наркотики, по большей части, опиум. Я, и Катя тоже, не потребляли даже алкоголь в больших количествах (считая это бессмысленным побегом от действительности, от которой все равно не убежать; нет смысла смотреть сквозь розовые очки, которые скоро треснут и разобьются), и совершенно не желали подвергать себя пагубным воздействиям этой среды, в которой случайно оказались. Ни воспитание, ни начитанная образованность, ни просто совесть, не позволили бы мне принять участие в том, что, как правило, бывает в группах людей, применяющих подобные препараты: в групповой любви, к тому же, нередко однополой.
Увы, мы не успели расстаться с этой компанией вовремя, и потому случилось то, что случилось. Одним словом, мне было предложено поучаствовать в одном деле, при успешном исходе которого мне могло неплохо перепасть в денежном плане. Хотя, это вознаграждение было весьма туманным, зыбким, в тот момент я поддался искушению этой авантюры, а потом отступать было уже поздно…
И в одну из холодных осенних ночей, когда небо было полностью затянуто тучами, вооруженные ломами и лопатами, мы брели по обветшалому кладбищу. Нас было семь человек: я с Катей и наши приятели, три парня, две девушки. Ничьих имен я называть не буду, хотя бы потому, что просто не знаю, кто из них ныне жив, а кто уже нет.
Кладбище, по которому мы шли, было давно как заброшено, и находилось вовсе не в черте города. Оно не имело ограды (лишь изредка с какой-нибудь стороны встречались поваленные дряхлые доски), а неожиданно начиналось посреди какого-то, поросшего высокой травой и деревьями, поля. А немногим дальше уже начиналась кромка леса.
И вот посреди этого поля постепенно начали выглядывать из за зарослей покосившиеся кресты и надгробия – одно, второе, третье, а затем они уже плотной стеной окружили нас, так что нам приходилось ступать прямо по холмикам, которые нередко осыпались под нашими ногами. Но разве это было осквернением по сравнению с тем, что мы замышляли, с той алчностью, что копилась в наших сердцах. В сердцах, скованных в тот миг страхом. Напомню, мы все были готами, и, следовательно, все мы были в той или иной степени подвержены суевериям. Да что там суевериям! Мы, сами призывавшие души на спиритических сеансах; мы, начитавшиеся произведений, заполненных воскресшими мертвецами и злыми призраками! Нам ли было не бояться… И в то же самое время мы все, как в тот момент мне казалось, были готовы ко всему и не уступили бы ни перед чем.
Задувал нечастый холодный ветер, но его резкие порывы качали траву и деревья, поскрипывали обветшалые могильные кресты. Из за темных туч проступала почти полная луна и где-то в лесной чаще временами завывали волки.
Мы с Катей шли позади всех, и Катя крепко держала меня за руку и старалась не смотреть по сторонам. Я же, наоборот, с любопытством рассматривал погост. Он был неширокий, но какой-то длинный, как тоннель, уходящий вперед. Надписи на надгробиях прочитать можно было лишь вплотную, и потому ни одной из них я так и не узнал, фотографий не было вовсе; кое-где я заметил почти истлевший венок. Лет 50, если не больше, здесь никого не хоронили и, похоже, даже не навещали. Замечу, что перед тем, как отправиться сюда, компания наша (естественно, кроме меня и Кати) изрядно обкурилась, правда не опиумом, а анашой и весь путь сюда сильно веселилась, особенно обе девушки, что не переставали смеяться. Но когда мы подъехали к этому месту (а путь наш с города занял минут сорок), они притихли, и теперь никто не издавал ни звука. Не знаю, кто о чем думал, но лично я, время от времени, молился, прося у Господа прощения за то, что мы собирались сделать.
Но вот мы оказались на месте. Несколько поодаль от остальных стояла двойная могила, единственная из всех имеющая ограду из длинных железных прутьев, обвитых по кругу двумя другими прутами. В ограде имелась дверца, которую не без труда, мы и открыли. Обе могилы были не засыпаны песком, а имели каменную кладку. На надгробиях была надпись на непонятном мне языке. Не знаю, откуда про это прознали наши знакомые, но могилы эти, по их словам, принадлежали цыганскому барону и либо его жене, либо дочери. Предполагалось, что вместе с ними захоронено немало различных богатств, потому-то и были они заложены каменной кладкой. Собственно, меня и просветили в это дело, должно быть, только затем, что им не хватало мужских рук, чтобы разбить это покрытие, тем более, на двух могилах. Катя же могла не идти, а пошла только потому, что практически никогда не покидала меня. Я взглянул ей в глаза, а она с нежностью, к которой примешивался страх, посмотрела в мои. Мы так ничего и не сказали, и я лишь заметил, как в неверном лунном свете сверкнул анк, что висел у нее на груди. Такой же висел на груди и у меня.
(Анк-общепринятый символ готов, олицетворяющий мистику и философию. Одно из его значений - вечная жизнь. Имеет форму креста с округлым верхом.
Есть и другой символ, придуманный Эндрю Элдритчем (лидером the Sisters of Mercy):звезда-знание, к нему идет человек; обгорелая кожа на человеке, как символ, что он должен продираться через общество и его принципы, чтобы дойти до цели).
Мы принялись ломать кладку. Длилось это около получаса, а затем после небольшого перерыва мы стали копать. И когда одна из могил была раскопана и на дне проглядывала крышка гроба, мы взялись за вторую могилу.
Как итог наших двухчасовых трудов, в которых приняли участие все без исключения, перед нашим взором, среди каменных кусков разбитой кладки и кучек песка, открылись две раскопанные на глубину порядка двух метров, могилы, на дне которых проглядывали из-за тонкого теперь слоя песка, два, обитых черной материей, гроба.
А затем наступил тот ужасный момент, которого мне не забыть никогда. Что за наказание поджидало нас за нашу жажду наживы, за нашу алчность, из-за которой мы, мы – люди религиозные! - не устрашились даже грехом осквернения и совершили акт вандализма.
Мы с Катей стояли наверху, мы и те две девушки, тогда как гробы вскрывали их парни. Но в первом гробу не оказалось ничего, кроме костяка кисти руки. А потом один из тех трех парней показал нам большое кольцо с ярким красным камнем в центре. Но больше они ничего не нашли и решили вернуться к этой могиле позже, занявшись вскрытием второго гроба.
На самом деле, отсутствие остального праха в гробу, хоть и немного смутило, но не слишком поразило меня (да и остальных, видимо, тоже). Я знал подобные истории и не удивился бы, даже если другой гроб был бы весь заполнен украшениями и монетами вместо чьего-то тела. Но, увы, действительность оказалась гораздо страшней и чудовищней любых ожиданий.
Я услышал вскрик Кати, которая вдруг принялась бежать и с силой тянула меня за собой. Доверившись ей, я послушно бежал следом, успев только однажды взглянуть на то, что было внизу. И далеко не сразу я осознал увиденное. Я слышал крики позади, но мы все бежали, спотыкаясь о надгробия и продираясь сквозь заросли кустарников, и уже откуда-то издалека холодный ветер изредка доносил до нас крики и вой. Мы сбились с пути, поспешив сойти с территории кладбища в сторону и не нашли машину. Остаток ночи мы провели, скрывшись за высокими кустами, как можно дальше от кладбища, у нас больше не было сил бежать. Мы сидели, крепко прижавшись друг к другу, по-прежнему молча и тихо, дрожа от каждого шороха и далекого волчьего воя. И дома мы оказались только в середине следующего дня. Но с того дня нет мне покоя, ни мне, ни Кати.
Здесь, в самом центре большого города, в ночи, когда из-за темных туч проступает полная или почти полная луна, а резкие, но холодные порывы ветра доносят до нас далекий волчий вой, мы ждем расплаты за алчность. И все чаще возникает в моем мозгу мысль о том, чтобы вернуться и, закопав могилу, накрыть ее вновь каменной кладкой. Ибо в гробу лежал большой черный волк…
Я – гот и я не страшусь смерти, потому что в смерти – жизнь. Но я не могу пойти туда, потому что Катя пойдет за мной. Потому что мы связаны одним мрачным роком. Я смотрю на наши анки и замечаю, насколько они похожи в каждом изгибе и каждой черточке. Я смотрю на наши лица на портрете, что нарисовала она и вижу, как схожи черты… Наши судьбы одинаковы, и мы одни в этом мире… Я не пойду туда, потому что боюсь обрести ее на мучительное посмертие в зверином обличье. Мы умрем в страхе, но мы умрем вместе. Ибо для гота – любовь превыше всего.
Ибо в смерти – жизнь, но лишь когда смерть в любви.



21 сентября 2004