Terra cotta
26.05.2008, 09:54
Дела давно минувших дней, преданье старины глубокой…Из цикла «менее-более» или «банально до нельзя», ан из песни слов не выкинешь, так что нужно покаяться и в своих допотопных грешках…
(Признаюсь, порою находит такое-с…состояние ностальгично-невинно-наивное…)
***
Как больно, как странно, что где-то, -
Год, день ли, рукой подать, -
Не чувствуют этого ветра
И могут меня не знать,
Не думают мыслью моею,
И сердце чужое стучит.
Как странно – она не болеет;
Я криком, а он молчит.
А те, чьи сердца стучали
Когда-то со мной в унисон,
В глубинах души замолчали
Под мой погребальный звон.
И в этот тоскливый вечер
(А солнце, и даже тепло)
Идут они мне навстречу,
Идёт, что давно прошло
И комкает сердце нещадно,
И слёзы всё жмёт и жмёт.
И будет так больно и странно,
Что кто-то меня не поймёт.
Вольфрамовая нить.
Порвётся из вольфрама нить,
Нагрев стеклянный купол.
А можно ль так гореть и жить
Для роботов и кукол?
Стучаться в двери из пластмасс
В железной оболочке,
Искать глаза в разрезе масок,
Читать тире и точки,
И одинокой в пустоту…
(Бессмысленная жертва!)
На счастье согнута в дугу.
А солнце, как прожектор,
И разве ж мне пересветить
Её живые кванты?..
Я лишь вольфрамовая нить,
Дочь фонаря и лампы…
( в дугу…я имела в иду…подкову…угу)
***
Полуспящий, взъерошенный мальчик
На постели сидел не дыша,
Наблюдал он как солнечный зайчик
Превращался в светящийся шар,
Как искрились невидимо кванты,
Улыбался старинный портрет,
Как смотрел на него конопатый
В золотистом сиянии дед.
***(Лунатики или Леденцы)
Смяты цветные фантики,
Сжёваны леденцы,
Ходят дети-лунатики,
Сводят с концами концы,
Ищут начал начала,
Иль не туда, не сюда,
Но чтоб душа кричала,
И что ни душа – звезда!
Лучики-глазки потухнут,
Молча улыбки сойдут,
Храмы святые рухнут,
Первые Боги умрут,
Будут сдаваться грады,
Будут «ломаться крестцы»…
Но против времени ядов –
Сладкие леденцы.
(у Гумилёва в каком-то стихотворении есть про «ломающиеся крестцы», кажется, «Хельга»)
***
Поздним осенним вечером,
Подставив лицо дождю,
Клоун смывает грим,
Клоун идёт домой.
Липнет рубаха клетчатая
К мокрой его груди.
И вспоминается Рим
И гладиаторов бой…
Люд рукоплещет и ржёт.
Этот знакомый смех!
« Этот несчастных суд
Видишь, единый Бог?!»
Он его не убьёт
Ради чужих потех.
Волки в отчаяньи грызут,
Но человек – не волк!
Меч на ржавом песке,
Полный презрения взгляд.
И Колизей застыл,
Слыша убитых вой.
«За воющих волком в тоске
Вам ещё отомстят!»
Воин ворота открыл.
Воин ушёл домой…
Облако
При свете из-под пыльного плафона
Над телом белого мягкого облака
Склонялась плешь местного закона
Из местного же органа.
И врач с воспалёнными красными глазами
На прозрачном запястье щупал пульс,
А какой-то посторонний кидался азами
В него, окончившего подпольный ВУЗ.
И метались повсюду люди да людишки,
И в шкафах да шкафчиках искали завещание,
Приходил гробовщик, измерял по крышке,
Приходили соседи за вещами и…
Суета сует да лапша с киселём,
И какие-то родичи громко рыдали,
В перерывах от слёз продавали дом,
С конурою собаку, что соседи забрали.
Сейчас запоют, того гляди!..
А под бракованной крышкой, всеми забытое,
Сердце стучало – не в запястье – в груди!
Сердце облака, нами убитого…
Глиняные человечки
О глиняная жизнь! О умиранье века!
О. Мандельштам
Как для фабричной печки,
Для механических рук
Лепятся человечки
Под молоточков стук.
Махоньки ручки и ножки
Лижет горячий газ,
Да по длиннющей дорожке –
В ящики, про запас.
Иль развезут по складам,
Чтобы лежать и «мокреть»,
Иль разукрасят ядом,
Чтоб не вздохнуть, не вспотеть.
Мокнет кусочками глина
На деревянном лотке,
Кто-то сжимает картинно
Их в богатырской руке.
Кончен фабричный «будень»,
В печке заснул огонь,
И разбежались люди
По уголкам, на покой.
Глиняным человечкам
тоже охота домой…
(«будень» стащила у Маяка…)
*** (Холодно)
Холодно. До льда в мочевом пузыре.
Холодно. До кубиков соли на щёках.
Холодно. Где-то внутри, где-то во мне
Жизнь холодеет до предпоследнего срока…
Холодно. Не верю в безбожный дар.
Холодно. Не верю в краплёные рифмы.
Холодно. Где-то снаружи, где-то повсюду – пожар.
Что-то во мне замёрзло и что-то затихло…
(первая строчка – моей подруги…на самом деле было холодно, а она метафорами частенько выражается…подхватила)
***Ф
Я в каком-то дурацком кафе
Повстречала во сне идиота,
Он представился…имя на Ф(э),
А меня пробирала зевота.
Он болтал мне, что пусто вокруг,
Что пустырь он открыл первый…
Дождевых «капелюшек» стук
Раздражал мои дряблые нервы.
Он глядел, как я холод глотаю,
Как лениво смотрю в окно,
И кричал мне, что мир умирает,
Если уж не умер давно.
Пара фраз, «ляповатых» и общих,
И знакомые пара цитат.
Мне казалось, что может быть проще:
Встать, уйти, не взглянув назад.
Мне казалось, что я узнала
Этот взгляд, глубокий сквозной,
Только гул речного вокзала
Завладел моей головой.
Я забыла, я к этому склонна.
Но однажды в ящиках детства
Отыскала портрет знакомый
Идиота…Ф.М.Достоевский.
***
Алмазный язык лизал витрины,
Стекольщик пломбировал дыры окон,
В гирляндах запутавшись, тучный мужчина
Между стеллажей не проходил боком.
И сотка в прозрачном шаре плафона
Его обжигала потную лысину.
Манил стеклянный экран телефона,
Светящийся электронными письмами.
Разбив на счастье тарелок энцать,
И, финикийским хрустя песком,
Он зрел себя в зеркалах неВенеций
Да под стеклярусным потолком.
Поправив очки, и с детской улыбкой,
Одетый в гирлянды, он вышел в окно.
Стеклянное сердце за грудью липкой
Душою безуховской окружено…
Вот такое…приходит…незвано-негаданно…этакий «цикл самобичевания»…к стенке и – расстрелять! Иного не дано… больше, чем другие, попсово…
(Признаюсь, порою находит такое-с…состояние ностальгично-невинно-наивное…)
***
Как больно, как странно, что где-то, -
Год, день ли, рукой подать, -
Не чувствуют этого ветра
И могут меня не знать,
Не думают мыслью моею,
И сердце чужое стучит.
Как странно – она не болеет;
Я криком, а он молчит.
А те, чьи сердца стучали
Когда-то со мной в унисон,
В глубинах души замолчали
Под мой погребальный звон.
И в этот тоскливый вечер
(А солнце, и даже тепло)
Идут они мне навстречу,
Идёт, что давно прошло
И комкает сердце нещадно,
И слёзы всё жмёт и жмёт.
И будет так больно и странно,
Что кто-то меня не поймёт.
Вольфрамовая нить.
Порвётся из вольфрама нить,
Нагрев стеклянный купол.
А можно ль так гореть и жить
Для роботов и кукол?
Стучаться в двери из пластмасс
В железной оболочке,
Искать глаза в разрезе масок,
Читать тире и точки,
И одинокой в пустоту…
(Бессмысленная жертва!)
На счастье согнута в дугу.
А солнце, как прожектор,
И разве ж мне пересветить
Её живые кванты?..
Я лишь вольфрамовая нить,
Дочь фонаря и лампы…
( в дугу…я имела в иду…подкову…угу)
***
Полуспящий, взъерошенный мальчик
На постели сидел не дыша,
Наблюдал он как солнечный зайчик
Превращался в светящийся шар,
Как искрились невидимо кванты,
Улыбался старинный портрет,
Как смотрел на него конопатый
В золотистом сиянии дед.
***(Лунатики или Леденцы)
Смяты цветные фантики,
Сжёваны леденцы,
Ходят дети-лунатики,
Сводят с концами концы,
Ищут начал начала,
Иль не туда, не сюда,
Но чтоб душа кричала,
И что ни душа – звезда!
Лучики-глазки потухнут,
Молча улыбки сойдут,
Храмы святые рухнут,
Первые Боги умрут,
Будут сдаваться грады,
Будут «ломаться крестцы»…
Но против времени ядов –
Сладкие леденцы.
(у Гумилёва в каком-то стихотворении есть про «ломающиеся крестцы», кажется, «Хельга»)
***
Поздним осенним вечером,
Подставив лицо дождю,
Клоун смывает грим,
Клоун идёт домой.
Липнет рубаха клетчатая
К мокрой его груди.
И вспоминается Рим
И гладиаторов бой…
Люд рукоплещет и ржёт.
Этот знакомый смех!
« Этот несчастных суд
Видишь, единый Бог?!»
Он его не убьёт
Ради чужих потех.
Волки в отчаяньи грызут,
Но человек – не волк!
Меч на ржавом песке,
Полный презрения взгляд.
И Колизей застыл,
Слыша убитых вой.
«За воющих волком в тоске
Вам ещё отомстят!»
Воин ворота открыл.
Воин ушёл домой…
Облако
При свете из-под пыльного плафона
Над телом белого мягкого облака
Склонялась плешь местного закона
Из местного же органа.
И врач с воспалёнными красными глазами
На прозрачном запястье щупал пульс,
А какой-то посторонний кидался азами
В него, окончившего подпольный ВУЗ.
И метались повсюду люди да людишки,
И в шкафах да шкафчиках искали завещание,
Приходил гробовщик, измерял по крышке,
Приходили соседи за вещами и…
Суета сует да лапша с киселём,
И какие-то родичи громко рыдали,
В перерывах от слёз продавали дом,
С конурою собаку, что соседи забрали.
Сейчас запоют, того гляди!..
А под бракованной крышкой, всеми забытое,
Сердце стучало – не в запястье – в груди!
Сердце облака, нами убитого…
Глиняные человечки
О глиняная жизнь! О умиранье века!
О. Мандельштам
Как для фабричной печки,
Для механических рук
Лепятся человечки
Под молоточков стук.
Махоньки ручки и ножки
Лижет горячий газ,
Да по длиннющей дорожке –
В ящики, про запас.
Иль развезут по складам,
Чтобы лежать и «мокреть»,
Иль разукрасят ядом,
Чтоб не вздохнуть, не вспотеть.
Мокнет кусочками глина
На деревянном лотке,
Кто-то сжимает картинно
Их в богатырской руке.
Кончен фабричный «будень»,
В печке заснул огонь,
И разбежались люди
По уголкам, на покой.
Глиняным человечкам
тоже охота домой…
(«будень» стащила у Маяка…)
*** (Холодно)
Холодно. До льда в мочевом пузыре.
Холодно. До кубиков соли на щёках.
Холодно. Где-то внутри, где-то во мне
Жизнь холодеет до предпоследнего срока…
Холодно. Не верю в безбожный дар.
Холодно. Не верю в краплёные рифмы.
Холодно. Где-то снаружи, где-то повсюду – пожар.
Что-то во мне замёрзло и что-то затихло…
(первая строчка – моей подруги…на самом деле было холодно, а она метафорами частенько выражается…подхватила)
***Ф
Я в каком-то дурацком кафе
Повстречала во сне идиота,
Он представился…имя на Ф(э),
А меня пробирала зевота.
Он болтал мне, что пусто вокруг,
Что пустырь он открыл первый…
Дождевых «капелюшек» стук
Раздражал мои дряблые нервы.
Он глядел, как я холод глотаю,
Как лениво смотрю в окно,
И кричал мне, что мир умирает,
Если уж не умер давно.
Пара фраз, «ляповатых» и общих,
И знакомые пара цитат.
Мне казалось, что может быть проще:
Встать, уйти, не взглянув назад.
Мне казалось, что я узнала
Этот взгляд, глубокий сквозной,
Только гул речного вокзала
Завладел моей головой.
Я забыла, я к этому склонна.
Но однажды в ящиках детства
Отыскала портрет знакомый
Идиота…Ф.М.Достоевский.
***
Алмазный язык лизал витрины,
Стекольщик пломбировал дыры окон,
В гирляндах запутавшись, тучный мужчина
Между стеллажей не проходил боком.
И сотка в прозрачном шаре плафона
Его обжигала потную лысину.
Манил стеклянный экран телефона,
Светящийся электронными письмами.
Разбив на счастье тарелок энцать,
И, финикийским хрустя песком,
Он зрел себя в зеркалах неВенеций
Да под стеклярусным потолком.
Поправив очки, и с детской улыбкой,
Одетый в гирлянды, он вышел в окно.
Стеклянное сердце за грудью липкой
Душою безуховской окружено…
Вот такое…приходит…незвано-негаданно…этакий «цикл самобичевания»…к стенке и – расстрелять! Иного не дано… больше, чем другие, попсово…