Zmei
20.11.2006, 12:08
Ну, вот… мне опять отрубили руки и ноги глупые дети… но ничего страшного, я уже привык к этой боли и почти не чувствую ее. Родители сочувственно и с любовью смотрят на то, что от меня осталось, однако через миг выкидывают на улицу «подышать вязким воздухом». Одно радует – если я до сих пор жив, значит, я бессмертен. Но так ли это сладко, как звучит?
Надо мной в черном небе кружат вороны и мухи, будто бы над простым куском мяса. Неужели в их глазах я всего лишь добыча? Отпугивать их могу только криком: ору в пустоту, потому что ничего другого не остается. У меня осталась лишь голова. Зачем она мне? Голова потеряла всякий смысл, и теперь только притягивает к земле этим тяжелым гнилым мозгом. Я даже не могу лишиться ее – земля подо мной мягкая, как грязь.
Я закрываю глаза, чтобы не видеть мух и птиц. Чтобы их не слышать, я всеми силами стараюсь прислушиваться к тишине. Прохожие сочувственно мотают головой, и, в тоже время, брюзгливо обходят мое тело стороной. Я чувствую, как что-то село на мою щеку, и продолжаю жутко кричать охрипшим голосом.
Вскоре нахожу в себе силы открыть глаза и посмотреть на небо, в надежде найти избавления. Но неба уже давно не видно из-за роя птиц, которые, словно в гипнозе, летают надо мной… так тепло в этой грязи…
Почему я все время пишу про страдания? Это неизвестно и мне самому. А может, здесь и нет никакого страдания? Я по-прежнему живу, дышу. Боли давно нет, да и птицы со своими клювами не так уж назойливы. Нет, все в порядке: я все еще могу мыслить, я могу творить. Для этого мне не нужны ни ноги, ни руки. Не нужна даже моя голова. Зачем же тогда человеку дается тело, если, по сути, оно ему не нужно. Не нужно для чего? Это уже другой вопрос. Оно не нужно для общения с Богом, не нужно для того, чтобы творить. Но пока у меня есть эта голова, я буду ею пользоваться! Я могу кричать на этих мух! Я могу накричать на всех вас! Разве это не прекрасно?
Чем я отличаюсь от других детей? Почти ничем. От меня безногого и безрукого даже больше пользы. Мне нужна еда, не нужна одежда. Я не способен травить мозг алкоголем, никотином и травой. Я не нервирую учителей в школе своим незнанием материала. Я просто лежу в грязи. Очень мирно, никого не трогаю. А какая разница? Мое лежащее тело или те два пацана, прошедшие мимо меня с сигаретами, крича что-то пьяными голосами? Конечно, в том, что они выпивают ежедневно по литру водки намного больше перспективы, чем мое купание в собственной грязи…
Я вдруг понимаю, насколько я беспомощен. Я не могу заставить сделать людей то, что они делать не хотят. Я не могу открыть им глаза, если им это не нужно. Что же мне, надеяться, что эти два отморозка прочитают то, что я здесь написал? Даже если они и прочитают – изменят ли свое мнение о жизни?
Как сказал один западный рокер: «Рок-группа создается не затем, чтобы изменить мир, а для того, чтобы наорать на мир». Что ж, похоже, это единственное что я могу: кричать в толпу бешеных ворон.
А может, ни у кого нет ни рук ни ног? Я снова открываю глаза и оглядываюсь: действительно, вокруг только сплошные тела без конечностей, и над каждым висит стая птиц. Однако они отличаются от меня… странно, но у каждого грязного инвалида очень довольное выражение лица… они счастливы… может и мне стоит так сделать? Может мне тоже нужно радоваться тому, что у меня есть, и тому, чего у меня нет? Я не могу… вся моя природа протестует и признает отсутствие конечностей (или же воли) плохим признаком…
Вдруг мной овладевает истерика: я начинаю безудержно смеяться. Громкий, сумасшедший смех вырывается из пересохших губ. Он перекрывает даже громогласную тишину в ушах… я вдруг понял, что я все еще человек…
Надо мной в черном небе кружат вороны и мухи, будто бы над простым куском мяса. Неужели в их глазах я всего лишь добыча? Отпугивать их могу только криком: ору в пустоту, потому что ничего другого не остается. У меня осталась лишь голова. Зачем она мне? Голова потеряла всякий смысл, и теперь только притягивает к земле этим тяжелым гнилым мозгом. Я даже не могу лишиться ее – земля подо мной мягкая, как грязь.
Я закрываю глаза, чтобы не видеть мух и птиц. Чтобы их не слышать, я всеми силами стараюсь прислушиваться к тишине. Прохожие сочувственно мотают головой, и, в тоже время, брюзгливо обходят мое тело стороной. Я чувствую, как что-то село на мою щеку, и продолжаю жутко кричать охрипшим голосом.
Вскоре нахожу в себе силы открыть глаза и посмотреть на небо, в надежде найти избавления. Но неба уже давно не видно из-за роя птиц, которые, словно в гипнозе, летают надо мной… так тепло в этой грязи…
Почему я все время пишу про страдания? Это неизвестно и мне самому. А может, здесь и нет никакого страдания? Я по-прежнему живу, дышу. Боли давно нет, да и птицы со своими клювами не так уж назойливы. Нет, все в порядке: я все еще могу мыслить, я могу творить. Для этого мне не нужны ни ноги, ни руки. Не нужна даже моя голова. Зачем же тогда человеку дается тело, если, по сути, оно ему не нужно. Не нужно для чего? Это уже другой вопрос. Оно не нужно для общения с Богом, не нужно для того, чтобы творить. Но пока у меня есть эта голова, я буду ею пользоваться! Я могу кричать на этих мух! Я могу накричать на всех вас! Разве это не прекрасно?
Чем я отличаюсь от других детей? Почти ничем. От меня безногого и безрукого даже больше пользы. Мне нужна еда, не нужна одежда. Я не способен травить мозг алкоголем, никотином и травой. Я не нервирую учителей в школе своим незнанием материала. Я просто лежу в грязи. Очень мирно, никого не трогаю. А какая разница? Мое лежащее тело или те два пацана, прошедшие мимо меня с сигаретами, крича что-то пьяными голосами? Конечно, в том, что они выпивают ежедневно по литру водки намного больше перспективы, чем мое купание в собственной грязи…
Я вдруг понимаю, насколько я беспомощен. Я не могу заставить сделать людей то, что они делать не хотят. Я не могу открыть им глаза, если им это не нужно. Что же мне, надеяться, что эти два отморозка прочитают то, что я здесь написал? Даже если они и прочитают – изменят ли свое мнение о жизни?
Как сказал один западный рокер: «Рок-группа создается не затем, чтобы изменить мир, а для того, чтобы наорать на мир». Что ж, похоже, это единственное что я могу: кричать в толпу бешеных ворон.
А может, ни у кого нет ни рук ни ног? Я снова открываю глаза и оглядываюсь: действительно, вокруг только сплошные тела без конечностей, и над каждым висит стая птиц. Однако они отличаются от меня… странно, но у каждого грязного инвалида очень довольное выражение лица… они счастливы… может и мне стоит так сделать? Может мне тоже нужно радоваться тому, что у меня есть, и тому, чего у меня нет? Я не могу… вся моя природа протестует и признает отсутствие конечностей (или же воли) плохим признаком…
Вдруг мной овладевает истерика: я начинаю безудержно смеяться. Громкий, сумасшедший смех вырывается из пересохших губ. Он перекрывает даже громогласную тишину в ушах… я вдруг понял, что я все еще человек…